Йонса Гранфельт. Рощинский тракт, Гарда

Отец сидел в кресле и рассказывал про людей знакомых мне и нет, живых и сгинувших в погоне за достатком или свободой; про дела их тайные – безобидные и не очень, прибыльные и провальные. Я думала, что знаю Хейм, оказалось, что нет. Думала, что знаю отца. Оказалось, что и тут промашка.

Я слушала его голос, порой теряя нить повествования и раз за разом ускользая в детские воспоминания, когда вот также он сидел рядом и читал мне сказки из цветных книжек, что привозил из Гарды, или когда рассказывал курьёзные карательские байки, или когда заставлял повторять за ним боевые стойки и выпады. А ведь он уже тогда знал, каково истинное нутро Города, что не все жители так уж безвредны и что я должна непременно уметь постоять за себя. Не в охотницы он меня готовил, а к жизни.

Когда он вошёл в горницу, то я хотела и обнять его, и пристрелить, о чём и уведомила. Но теперь мои чувства словно иссохли, застыли, погасли. Я бы предпочла сейчас убраться из чужого дома, от ставшего чужим мне человека. Я хотела к маме, обнять её, вдохнуть аромат сдобы, а потом выйти на задний двор нашей избы, сжать в руках арбалет и расстрелять парочку тыквенных чучел.

– Нам пора, – поднялась я с кресла, оборвав на полуслове очередной рассказ отца, которого словно прорвало. Будто в нас он увидел возможность облегчить свою душу. Но мы не для того сюда пришли. – Это всё уже не имеет значения. Главное мы выяснили.

– Йонса… – позвал Казимир, тоже вскакивая. – Что же это я. Утомил тебя разговорами. Но, быть может, ты побудешь ещё? Отобедаем вместе?

Я кисло улыбнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– В этом доме полно народу, кто составит тебе компанию, отец. Ефросинья, Ярик и ещё пара десятков каких-нибудь твоих детей.

– Йонса, что же ты так…

– Хватит. Не могу больше.

Ворот демоновой сорочки, надетой под сарафан, будто затянулся, мешая дышать. Графин выпал из моих ослабевших рук, разлетевшись на осколки. Лило тут же оказался рядом.

– Ты опять побледнела! – в его голосе слышалась тревога. – Йони, тебе плохо?

Перед глазами заплясали красно-чёрные точки.

– Это всё Хейм, – засуетился отец, пытаясь взять меня за руку. – Дочка, зря ты приехала сюда. Тебе нужно скорее вернуться обратно, пока ещё можешь.

– Сударь, – в дверь просунулась белокурая сенная девка. – Вам что-нибудь требуется? Убрать осколки?

Я теснее прижалась к Лило:

– Мне нужно на воздух. Уведи меня отсюда.

Он оттеснил плечом отца и подхватил меня на руки. Под подошвами сапог хрустели осколки, отец прикрикнул на девицу, чтоб убиралась с дороги, Горын придержал дверь, потом вызвался искать свободную кибитку.

– Йонса! – Отец следовал по пятам за Лило, пока тот нёс меня через яблоневый сад. – Йони, уезжай отсюда, прошу.

– Да знаю! Уеду! – Я вдыхала воздух полной грудью, но не могла надышаться. Внутри меня словно пекло разбушевалось.

– Вот и славно. И брось ты всё это. Не лезь в дела тёмные. Мужики сами разберутся. А ты живи своей жизнью. Маме помогай рогалики печь, они ведь у неё лучшие в Городе.

– Лучшие.

– Вот и я говорю. А людей, что я называл, стороной обходи, если кто из них жив ещё да здравствует. Да и к Чеславу особо не льни.

– А он-то тебе чем насолил? – возмутилась я, преодолевая дурноту. – Дядя Чеслав нам после твоего побега помог шибко. Я даже не знаю, где бы мы с мамой сейчас были без его поддержки.

Рядом с нами остановилась кибитка, Горын распахнул дверцу, а Лило стал помогать мне забраться внутрь.

– Так-то оно так. Хоть в прошлом он и не при делах был, но знавал многое из того, что делается, так что вполне мог новым головой стать.

– Тихон Кузьмич голова у нас.

– Да я не про то. Свято место пусто не бывает, понимаешь.

– Может, и не бывает, но уж точно это не дядя Чеслав! Не знаешь – не надо обвинять человека почём зря! Наобвинялись уже. То одного в яму скинули, то на второго наговаривают. Иди вон, детей своих воспитывай, а в остальном мы теперь сами разберёмся.

– Как скажешь, Йони, как скажешь. Береги себя, милая.

– И ты… Тоже береги себя.

Лило захлопнул дверцу, а я ещё долго смотрела в заднее оконце кибитки, провожая фигуру отца, замершую посреди тракта.

Йонса Гранфельт. Центральный тракт, Гарда

Мы подъехали к терему Феофана Барятина только под вечер, потому что пришлось часто делать остановки и выходить из кибитки на свежий воздух. Охватившая меня лихорадка понемногу унималась, но я понимала, что это ненадолго.

«Хейм не отпускает».

Я чувствовала его гнев, его желание выжечь меня изнутри, взорвать пламенем, словно перезрелую дикую тыкву.

«Хейм не прощает».

– Лило, – позвал Горын, – может, вам с Йонсой вернуться в Малые Золотинки? А с Барятиным я уж сам потолкую.

Я смерила его хмурым взглядом:

– Нет уж. Идём все вместе.

Лило вздохнул, но спорить не стал, вместо этого развернулся и решительным шагом направился ко входу.

Барятин уже нас ждал, видно, Горын заранее предупредил его о визите при помощи Эль. В уютной горнице, куда нас пригласили, был накрыт стол, но ужинать никто не кинулся. Атмосфера, как и дома у моего отца, была напряженная, настороженная. Но если там меня обуревали эмоции, то здесь я могла исподволь наблюдать за всеми.

– Ваше Златейшество, надо полагать! – произнёс Барятин, когда Горын снял капюшон. – Приятно наконец познакомиться лицом к лицу, так сказать. Ульвар, и тебе добро пожаловать, пройдоха ты эдакий.

Мне представляться не пришлось, Лило сразу захлопотал, устраивая меня поудобнее в большое кресло у окна.

– Перестань вести себя как моя мамочка, – цыкнула я на него, и он отвернулся, поджав губы. – Мы сюда пришли по делу, вот и давай. Делай.

Спустя череду вежливых и ничего не значащих расспросов Феофан наконец поинтересовался:

– Могу ли я, судари, узнать, с чем вы пришли? Мне казалось, что наши договоренности с обеими сторонами, – он кивнул сначала Горыну, потом Лило, – предполагали личную встречу лишь по завершении, так сказать.

– Не совсем так! – нахмурился Горын. – Я благодарен за помощь, за артефакты, коими ты меня снабжал на острове, но за них я сполна расплатился – таким количеством талонов и полновесных златников, что хватит на содержание всей артели на годы вперёд. А в остальном – подсобляю Ульвару в его поисках, чем могу, но обещаниями не разбрасываюсь.

«Интересно! А я-то всё думала, как Горын смог с Барятиным сговориться! Предложить-то ему, как колоднику, нечего. А он вон как, сохранил свои богатства, хоть и осудили его! Хитёр, боярин!»

Феофан недовольно скривился, но оспаривать слова дракона не стал. Вместо этого требовательно развернулся к Лило, и тот кивнул.

– Дело раскрыто, сударь Барятин. Всё как договаривались.

Феофан ахнул, переменился в лице и вскочил с кресла.

– Так что ж ты молчишь, шельма?! Чего тянешь лешака за шишака?! Говори, кто Евдокиюшку мою погубил!

– Так ты сам и погубил!

– Что-о-о?! – Феофан подскочил к Лило и вцепился ему в кафтан. – Да как ты смеешь, вурдалак брыдлый! Как язык-то повернулся на такую пакость?!

Лило, не ожидавший такой прыти от солидного артефактора, шарахнулся в сторону и врезался в накрытый стол, с которого посыпались блюда и вилки, а кувшин, стоявший у края, грохнулся об пол и обдал всех винными брызгами.

– Тихо! – рявкнул Горын и как-то хитро крутанул запястьем. Огонь в камине полыхнул так, что глаза застило, Лило с Феофаном замерли, зажмурившись, а вино с пола начало испаряться со змеиным присвистом.

– Сядьте обратно, судари. Ульвар, давай по порядку, – велел наконец Горын. – И без картинности этой.

«Шва-а-ахх… — Я тихо выдохнула и разжала рукоять кинжала, который уже наполовину вытянула из сапога. – Да уж, Лило, конечно, перестарался – в скоморохи ему дорога, на подмостки. А не переговоры вести и не преступников разоблачать».

– Если без картинности, то издалека начну, не обессудьте, – пожал плечами Лило. – Есть на Хейме одна тварюшка – зеркальный слизень, длиной в аршин, а то и больше. Сложно его поймать – кожа свет отражает, и он словно невидимый под водой ползает. Водится он только там, почему – мне неведомо. Может, йотуны постарались в незапамятные времена, а может, от ядовитых дождей он озеркалился. А ещё есть на Хейме зелейник Двалир, которому приходилось изгаляться то так, то эдак, чтобы лечить местных жителей теми средствами, что доступны на острове. Так что приноровился Двалир эксперименты проводить, то одного местного гада разделает, то панцирь другого в порошок разотрёт.

– И как же это связано с нашим делом?

– Слушайте дальше, сударь. Выяснил Двалир, что если того слизня отжать, то вытяжку можно использовать как мазь, весьма действенную в разных бедах – и лихорадку унимает, и сил придаёт, и морщины разглаживает, и ожоги исцеляет. А ещё выяснил Двалир, что если взять дикую тыкву, которая растёт везде по острову, да замариновать в вытяжке из слизи, то тыква со временем станет чернее самой тёмной ночи.

– Протухнет, что ли?

Горын усмехнулся:

– Остатки йотунской магии в себя вберёт.

– Да, как-то так, – кивнул Лило. – Йотунский слизень, йотунские тыквы, йотунский остров. Раньше там Йотунхейм был…

– Ладно, понял я, – в нетерпении оборвал его Феофан. – Дальше давай. Ближе к делу.

– Так ведь в процессе маринования и есть то самое дело. Тыкву не просто в бадью складывают и слизью заливают, нет. Так ничего не выйдет, и тыква наверняка действительно стухнет.

Феофан недовольно поёрзал на стуле, на лице его отражалось всё, что он думает о кулинарных рецептах. Я почувствовала, как внутри меня снова начинает покалывать и жечь. Пока медленно, но долго ли я здесь просижу? А Лило мастак развязать историю, говорит красиво и складно, но не до того мне сейчас.

– Сударь Барятин, – влезла я в рассказ Лило. – К вам обращались с просьбами доработать странные артефакты? Сударь Туур, к примеру.

– Бьёрн? Конечно, – кивнул Феофан. – Мы слаженно сработались. Он мне такое старьё приносил, что от артефакта там порой только основа и сохранялась. Но я бережно и скрупулёзно всё восстанавливал. Интересный был опыт.

– Старьё это прямиком с Хейма привезли.

– Нет, сударыня, – усмехнулся Феофан и посмотрел на меня снисходительно, как на малолетнюю дурёху. – Бьёрн доставлял мне исходники из своего края – из Грантланды. У тамошних умельцев знаний недоставало, чтоб такие древние диковины к рабочему виду привести. А я каждую перебирал, настраивал, детали менял, даже порой приходилось самому придумывать и вычерчивать эскизы недостающих элементов да у кузнеца или у плотника заказывать. А уж проводники и вовсе…

Я принялась обмахивать себя ладонью и тут же поймала на себе хмурый взгляд Лило.

– Иногда такое мне приносили – ух. Кто-то из грантладцев, видимо, пробовал заняться починкой, да только навертел ерундистики всякой, что приходилось ещё и это перебирать, да откреплять.

– Не грантландцы это, а Пахом Сидоркин, – прервал его Лило.

– Чего?

– Артефакты эти на Хейме в схронах йотунских находили. Пахому сперва давали, думали, справится.

– Пф-ф, – выдохнул Феофан. – Этот старый хрыч больше языком молол да похвалялся, чем путного чего делал. Но это мы сейчас о разном ведь толкуем. Мои диковины из Грантланды были. Там замок какой-то разрушенный нашли, а в нём всякое разное, диковин много было. Да большая часть в труху рассыпалась. А что хоть чуть уцелело – мне передавали на починку.

– Это Бьёрн так говорил?

– Да.

– А он упоминал, что работал напрямую кое с кем из карателей Хейма? – вкрадчиво спросил Лило. – В обход законов.

– Упоминал, что водил дружбу. С одним из его знакомцев, Власом, я как раз и договорился Ульвара потом с острова вытащить – не стал отпираться Феофан. – Но одно дело дать кому-то на лапу и совсем другое – йотунские схроны… Нет! Бьёрн бы не стал. Он честный человек.

Рядом с Горыном раздалось чихание, перерастающее в смех. Эль материализовалась в виде опоссума и устроилась у Горына на коленях, продолжая подхихикивать. Горын почесал её за ухом, словно любимую кошку, и пояснил:

– Порой мы можем сильно ошибаться в людях. Бьёрн работал с людьми Хейма. Есть свидетель, который на него указал.

– Так, может, он как раз и брешет! – Раскрасневшийся от возмущения Феофан уже не мог усидеть на месте и принялся расхаживать по горнице взад-вперёд. – Я восстанавливал нормальные артефакты! Из Грантланды!

Мы переглянулись с Лило и Горыном. Эль снова фыркнула, будто насмехаясь над суетой Феофана.

– Сударь Барятин, – взял слово Горын. – Хотите ли вы этого али нет, но такова правда. Сломанные артефакты добывались из схронов на Хейме, передавались Пахому Сидоркину. С чем-то он справлялся, с чем-то портачил. Тогда более сложные диковины стали переправлять вам. Да, обманным путём вынуждали вас их чинить. Хотя не вынуждали уж, наверняка платили немало златников за работу, ведь так?

Феофан был настолько зол, что даже не смог кивнуть, не то что ответить.

– Дальше эти артефакты передавались обратно на Хейм, где за дело снова брался Пахом Сидоркин. Хоть вы и чинили их для работы с человеческой магией, но он обратно их перенастраивал. Так, чтобы те не на человеческой магии работали, а воспринимали йотунскую.

– Из Грантрока они были, из Грантланды! В старину там такие артефакты делали. То не просто слова Бьёрна, я видел книги старинные, которые он привозил с родины своей, – прохрипел Феофан, оттягивая ворот рубахи. – А йотунских артефактов я отродясь не видывал. И йотунской магии не существует с тех пор, как всех йотунов истребили

– Но слизни остались, – возразила я. – И в их слизи есть ещё магические крупицы. Так что схема оказалась верной. Пахом перенастраивал сработанные вами артефакты. Дальше они отдавались зелейнику Двалиру, и тот отжимал слизней и заряжал их. С помощью одного из таких артефактов у него получилось «очернить» дикую тыкву.

– Да леший с вами! – рванул ворот рубахи Феофан и тяжело задышал. – Даже если так. Жена моя тут при чём?

– Среди снадобий всяких и притирок повадился Двалир помазку одну делать. Такую, что морщины разглаживает да лицо омолаживает. На Хейме нам такое без надобности, там жизнь другая, да и талонов столько не у каждой горожанки имеется. А вот в Гарду чудо-средство отправлять – милое дело. Местные сударушки не скупились даже на полновесные златники.

Сказав это, я выдохлась, чувствуя, как сильнее нарастает внутренний жар. Захотелось, как и Феофан, разодрать ворот. А ещё лучше выйти из терема в осенний вечер улиц.

– Евдокия пользовалась всякими средствами для здоровья и красоты, это не тайна, – нахмурился Феофан. – Могла себе позволить и дорогое-заморское, чай не бедствуем. Но с чего вы взяли, что она эту вашу слизь да чёрную тыкву в себя втирала? Доказательства этому где?

– Она же сама и дала доказательства: когда кричала про тварей Хейма, а слуги слышали, – подхватил Лило, продолжив рассказывать то, что мы недавно услышали от моего отца. – Средство у Двалира вышло преотличное, да пока он с рецептурой разбирался, всякое случалось – пациентам чудилось разное, то отражения в зеркалах, то близких за чудовищ со жвалами принимали, а кое-кто и вовсе с ума сходил от видений да так и погибал.

Когда отец рассказал нам про видения, навеянные чёрной тыквой, мы сразу же вспомнили, как Горын озверел тогда на Хейме – выходит, у зелья, которое утащил Лило у Двалира, тоже состав был непростой, запрещённый, да ещё и Лило переусердствовал, видимо, друга обмазывая с головы до пят. Но факт остаётся фактом – Горын плохо помнил, что произошло, а я вот отчетливо разглядела, как глаза ему золотым туманом заволокло и как слюна капала из ощеренного рта.

А ещё… Хоть я никому о том не говорила, но в голове всплывал день, когда мы с Лило познакомились. Всё в тот вечер после мовни было странно – как я оказалась на городской площади, почему моя одежда сменилась на форму норных, что за каратель-иноземец тащил меня в Руины… После откровений отца всё это обрело смысл. Не было ничего – ни одежды, ни карателя. Это всё видения, мираж. Глаша в тот вечер в мовню приносила, кажется, какие-то снадобья, точно не вспомнить, но хвалилась, что дорогие да чудесные. Теперь мне стало понятно, откуда ноги растут у таких чудес. Если бы не Лило, который перехватил меня, блуждающую не в себе по Руинам, – стать мне в тот вечер ужином у скилпада.

Из воспоминаний меня выдернули крики Феофана и Лило.

– Да хоть слизень, хоть сам йотун! – орал в исступлении первый. – Бьёрна зарезали как свинью, ты понимаешь или нет? Он весь исполосован был куском тарелки! Как бабская мазь может здоровенного мужика убить? А Евдокия моя! Её же в кладовке топором зарубили. Один взмах – и не стало её.

– Так это Евдокия и порезала его, – кричал на него в ответ Лило. – Может, Бьёрн к ней подошёл да за руку тронул, а ей примерещилось, как её хеймова арахна или брюхополз какой живьём глодает! Ты представляешь, какие они огромные, твари эти! Какие мерзкие! Да если б на меня такая кинулась, я бы не то что осколком тарелки – я бы её ногтями, зубами рвал, отбивался как бешеный! И законники подтвердили, что это её рук дело – у неё все ладони были исполосованы.

Феофан застонал и рухнул обратно в кресло, будто ноги его больше не держали.

– А топор как же? – жалобно прошептал он. – Должен же быть кто-то ещё… кто её…

– В кладовке вашей инструменты прямо на полках лежали, – ответил Лило, тоже успокаиваясь. – Ничем не закрепленные. Вы сами мне тогда ещё место преступления показывали. Можем пройти ещё разок взглянуть, если желаете.

– Ничего я уже не желаю.

– Тогда представим, что Евдокия в панике и ужасе туда кинулась, да дверь дёргала, да о стенки билась в ужасе, и топор мог сверху рухнуть ровнёхонько ей на голову. Такое бывает… – Он перевёл взгляд на меня, и мы оба одновременно вернулись в тот день, когда Пахом Сидоркин в своём погребе на нас наседал да сам же от своего топора и пострадал.

– Бывает. Несчастье то великое, но ничьей вины тут нет, – подвёл итог Горын.

«Кроме тебя самого, Феофан Барятин», – подумала я, но вслух, конечно, произносить не стала.

– Ничьей вины нет? – переспросил Феофан. Он поднял голову и обвёл нас совершенно больным взглядом. – Как же нет? Бьёрн во всём виноват – так нет его больше, подох, окаянный. Но ещё остался же этот зелейник проклятый… как его… Двалир! На Хейме! Ульвар! – Феофан вперился в Лило безумным взглядом. – Заплачу сколько попросишь, если вернёшься на остров и разоблачишь окаянного колдуна! Он должен получить по заслугам! Должен сгнить заживо! Должен…

– Нет, сударь, даже не просите. Ни за какие богатства мира я не вернусь в это гиблое место. – Лило скосил на меня глаза и прибавил: – Прости, Йонса, это твой дом, но…

– Да всё понятно, – махнула я рукой, делая вид, что мне всё равно.

Впрочем, мне и правда было плевать на его слова, ведь очередной приступ так скрутил мои внутренности, что все силы уходили на то, чтобы не хрипеть, скрючившись на полу.