Лило Халла. Рощинский тракт, Гарда

Мы тряслись по ухабам в кибитке, запряжённой конями. Я никогда не любил эту сторону Гардарики. В Грантланде у нас предпочитали ездовых козлов и сани, плавно скользящие по заснеженным дорогам. И лишь в летние месяцы полозья поднимались на колёса, но даже в таком положении не было опасности откусить себе язык, подскочив на рытвине или кочке. Йонсе было и того хуже – бледная, почти серая, она то обмахивала себя ладонью, то и вовсе подносила руку ко рту.

– Держись за что-нибудь, – посоветовал я.

– Не выпаду.

Я взял её ладонь и приложил к скамье, на которой мы сидели, вынуждая обхватить её торец.

– Говорят, если укачивает, надо дать телу почувствовать опору. И взгляд желательно сосредоточить на какой-нибудь одной точке впереди. Вот, к примеру, видишь вон ту шляпку гвоздя в подпорке прямо над головой Горына…

– Я впервые на материке и скоро отправлюсь обратно, а ты мне предлагаешь таращиться на шляпки гвоздей?

– Тогда могу предложить ведро, – съязвил я, снова ощутив раздражение от того, что в её планах на будущее нет меня.

Йонса пихнула меня локтем.

– Ладно, ладно. Горын, может, ты колданёшь чего?

– Против зова Хейма не могу, – отозвался тот, с сочувствием глядя на Йонсу. – Природа магии разная.

– Не городи чушь. Её всего лишь укачало с непривычки. На острове же ни коней, ни карет нет. Сам знаешь, одни мерзкие твари да бешеные тыквы.

Горын покачал головой, Йонса вздохнула, и вокруг нас повисла неуютная тишина. Благо после ещё нескольких минут тряски раздался зычный оклик возницы, и кибитка наконец замерла.

– Слава рассветам! – Не дожидаясь, пока возница спустится с козел и откроет нам дверь, Йонса первой выскочила наружу, упёрлась руками в колени и тяжело задышала.

Мы с Горыном спрыгнули следом.

– На сносях, что ли? – негромко спросил у Горына возница, кивая на Йонсу.

– Это у неё в первый раз, – отозвался он, доставая кошму с монетами.

– Ну ничего, привыкнет потом. Моя женушка уж четвёртого носит, не замечает даже.

– Я имел в виду поездку на… А впрочем, не важно.

Пока Горын рассчитывался с возницей, я подошёл к Йонсе и приобнял за талию:

– Ты как? Может, пройдёмся немного, или в ресторацию зайдём, водички попьёшь – полегчает.

– Нет на это времени, – отозвалась она. – Идёмте, отпустило вроде.

– Я же говорил, что всего лишь укачало в пути.

Её голубые глаза гневно сузились, но, так ничего и не сказав, она зашагала вдоль высокой кованой ограды, смотрящей в небо острыми пиками. За ней простирался яблоневый сад, наполовину сбросивший листья, но манящий красновато-жёлтыми боками яблок. К одному из деревьев была прислонена стремянка, а на верхней ступени стояла девица с корзиной.

– Эй, красавица, – окликнул её Горын, а та, вздрогнув, чуть не выронила корзинку. – Казимира Рослякова где найти можно?

– В горнице сударь, обедать изволят.

– Значит, всё же верно мы пришли, – тихо сказала Йонса. – До сих пор не могу поверить, что отец жив. Но этого мне мало. Я должна увидеть его своими глазами. Вдруг это другой какой Казимир.

Горын покачал головой, и капюшон, скрывающий его золотистые волосы и опоссума, съехал набок. Пришлось поправлять и туже стягивать завязки.

– Казимиров-то в Гарде полно, но или фамилии не те, или по возрасту не подходят. А этот сорока шести годов от роду, да и числился ранее заставным. А где застава, там и до Кремля рукой подать. В архиве Гарды данных об этом не нашлось, но из заставных он вполне мог перевестись в каратели уже по месту. Но там такой бардак с документами.

– Да-да, – выглянул опоссум из капюшона. – Небрежно всё, да и от влажности заплесневело. А что не заплесневело – то на самокрутки пошло. Ничего толком не найти. Но я старалась, честно-честно.

Эль потёрлась мордой о щёку Горына и юркнула обратно, когда по ту сторону изгороди к нам направилась сборщица яблок. Обменявшись приветствиями и вежливыми фразами, она вызвалась проводить нас к терему. А тот, надо сказать, впечатлял: два этажа, добротно сложенные из светлых брёвен, выступающие над ними башенки, широкие окна с резными ставнями, несколько печных труб, из которых в небо тянулся дым; перед домом раскинулся сад, а позади шелестела, сбрасывая пожелтевшие листья, дубовая роща. В воздухе пахло осенью, но не той слякотной и промозглой, а лишь слегка влажной, по-дождливому свежей, наполненной ароматом яблочного взвара и тыквенных пирогов.

Девица проводила нас через сени и передала в руки сухопарого камердинера, начавшего дотошно выспрашивать о том, кто мы такие и чего нам понадобилось в тереме Рослякова. Горын взял переговоры на себя, привирая с три короба, а я поддерживал Йонсу, которая с силой сжимала мою ладонь, хоть с виду и казалась спокойной. Наконец нас допустили в дорого обставленную гостиную и указали на софу. Мы чинно расселись, ожидая, когда хозяин терема соизволит почтить нас своим присутствием. В растопленном камине трещали дрова и иногда мелькал хвост огненной ящерки, в высоком остеклённом ящике у другой стены часы неторопливо отсчитывали минуты. В такт им Йонса постукивала по полу каблуком сапога.

– А если всё же это не он? – шепнула она мне.

– Тогда просто уйдём, и дело с концом.

– А если окажется, что он?

– Для начала поздороваемся…

– Судари? – раздался позади голос, Йонса вздрогнула и вскочила с софы, оборачиваясь. – И судары… ня.

Вошедший запнулся, Йонса побледнела, а в уголках глаз блеснули слёзы.

Мы с Горыном тоже поднялись, но не успели и ртов раскрыть, как Йонса выпалила:

– Не знаю, чего хочу сильнее, обнять тебя или пристрелить.

«Значит, всё-таки он».

Казимир Росляков был ошарашен не меньше. Даже морщины на его лице разгладились, так оно вытянулось от удивления. Но он быстро справился с собой:

– В таком случае, Йони, хорошо, что я не вижу за твоей спиной арбалета. Как поживаешь?

Он прошёл в гостиную, чеканя шаг – высокий, крепко сложенный, несмотря на возраст, – сразу видно, отставной вояка. Вернее, каратель.

Казимир направился к буфету в углу гостиной, скрипнули деревянные створки, и он вытащил оттуда графин и стопку.

Йонса провожала его взглядом, но молчала, то ли не в силах выдавить из себя слова, то ли наоборот, слишком много хотела сказать, что не знала, с чего начать. Тогда я решил заполнить тишину:

– Мы рады видеть вас в добром здравии, сударь Росляков. На Хейме, откуда мы намедни прибыли, вас считают погибшим.

– Пусть и дальше считают, – зло бросил Казимир. – Так надо. Йони, не в обиду тебе.

– Мне и маме, ты хотел сказать?

Её голос звенел сталью.

Казимир покрутил в руках стопку, но, так ничего в неё и не налив, убрал обратно.

– Я не знаю на самом деле, что хотел сказать, – наконец изрёк он. – Что вообще тут можно сказать.

– К примеру, – вклинился я, – какой красавицей ты выросла, Йони. Или: как добралась? Как поживает сударыня Хильди?

– Это хорошие вопросы, молодой человек, – кивнул мне Казимир. – Но чувство вины меня так душит, что не думаю, что я вправе их задавать.

– А меня душит твоё враньё, – сорвалась Йонса. – Почему ты уехал? Почему бросил нас? Почему не вернулся или хотя бы не передал весточку о себе? Что ты жив. Что… Да ты ни разу не поинтересовался, как мама, как я… Как это всё понимать?! Просто в голове не укладывается! – она подбежала ближе к отцу. – Зори рассветные, да я до последнего верила, что дядя Чеслав напутал что-то. Но нет, вот он ты! – Йонса ткнула пальцем в его грудь, затем похлопала по плечам, заглянула в его глаза, такие же голубые, как у неё самой. – И вправду ты. Настоящий. Живой…

– Ох, Йони, – выдохнул Казимир и резко стиснул её в объятиях. – Прости ты старого дурака.

Какое-то время они так и стояли молча. Казимир поглаживал Йонсу по голове, словно она всё ещё была маленькой девочкой. Часы снова отстукивали минуты, а камин вторил им треском горящих поленьев. Мы с Горыном переглянулись. Очевидно он, как я, чувствовал себя здесь лишним.

– Папенька! Па-ап? – в гостиную, подскакивая, вбежал мальчонка лет шести, чёрные кудряшки-пружинки подскакивали в такт его движениям. Он протягивал вперёд палку с тряпичной лошадиной головой. – Погляди, какого коника мы купили…

По мере приближения к Казимиру он замедлялся, нерешительно разглядывая Йонсу.

– Э-э? – протянула она, отодвигаясь. – Он сказал «пап»? То есть ты…

Она переводила взгляд с Казимира на мальчишку и обратно.

– Ярик, а ну вернись, негодник!

Теперь в гостиную влетела девица в плотном зелёно-золотистом сарафане, за ней взметнулись её пушистые чёрные косы. Она нахмурились, увидя Йонсу рядом с Казимиром.

«Швахх, жена, что ли? Она же немногим старше Йонсы…»

Мы с Горыном поднялись с софы.

– Добрых рассветов, сударыня, – пожелал ей Горын. Капюшон сполз с его головы, открывая приметные волосы. А вот Эль видно не было. Испарилась, наверное.

Девица сразу же просветлела и мило улыбнулась.

– Добрых рассветов. Ох, я не знала, что у нас гости, – проворковала она, не спуская взгляда с Горына. – Мы только с ярмарки вернулись. Прошу нас простить, если помешали вашей беседе.

– Ефросинья! – Казимир отвлёк её от разглядывания дракона. – Уведи Яросвета, у меня важные переговоры.

– Да, конечно, папенька.

Йонса хрипло кашлянула.

Ефросинья взяла за руку Ярика и повела прочь, но не преминула бросить ещё один заинтересованный взгляд в сторону Горына. Как только за ними закрылась дверь, Йонса прорычала:

– Ещё раз папенька? – Она упёрла руки в бока. – Какого демона тут творится? Ей сколько? Двадцать?

– Двадцать три.

– Зо-о-ри…

Йонса прикрыла ладонями лицо. А затем отодвинула Казимира в сторону, распахнула буфет так резко, что дверца жалобно скрипнула, схватила графин и сделала прямо из него большой глоток.

– Драный же драккар, – ругнулась она.

– Явно от тебя нахваталась, – шепнул мне Горын.

Йонса тем временем прошла к креслу у камина, развернула его так, чтобы видно было всю гостиную, и уселась.

– Садитесь, – махнула она нам, а затем и отцу: – ты тоже садись. И рассказывай.

– Что ты хочешь узнать, Йони?

– Всё. С самого начала. Судя по всему, семья у тебя здесь образовалась ещё до моего рождения, верно?

– Йони…

– Рассказывай, швахх тебя подери!

– Может, сперва представишь своих друзей? Познакомимся как подобает…

– Очевидно, что не тебе меня учить, что подобает, а что нет. Демоны ветряные, да у тебя семья другая!

Она с такой силой сжала горлышко графина, что костяшки пальцев побелели. Казимир бросил на нас несчастный взгляд, будто ища поддержки или спасения, но Горын кивком показал ему в сторону второго кресла, а я строго произнёс:

– Йонса заслуживает знать правду.

Казимир вздохнул, усаживаясь.

– Ты и так уже всё увидела, Йони. Что говорить-то? Да, есть у меня другая семья. И была ещё до того, как я на службу отправился. Сперва на заставу, затем в Кремль на Хейм подался. А там Хильди встретил и голову потерял. Невероятная женщина.

– Но не жена. Теперь ясно, почему церемонию вы так и не провели. А мама знала?

Казимир пожал плечами.

– Сам я никогда ей не рассказывал. Если она и подозревала, то виду не подавала. Да и к чему скандалить было? Жили мы душа в душу, ты ведь помнишь.

– Помню. А ещё помню, что раз в четыре месяца ты в Гарду возвращался. Говорил, что работа такая, отчитаться Совету надо, бумаги сдать… Брехня, да? К женушке своей настоящей уезжал?

– И то и другое. Дела тоже делать надо было.

– И детей, очевидно.

– Йони…

– Что? Не так, что ли?

В гостиной повисло тягостное молчание. Йонса перебирала пальцами резные грани графина, Казимир неотрывно пялился на огонь в камине, часы монотонно стучали.

– Какие именно дела у вас были на Хейме? – нарушил я молчание, сменив тему. – Мы хотим знать всё.

– П-ф, – выдохнул Казимир. – Думаете, я каждому встречному и поперечному буду о службе своей рассказывать?

– Не про вашу бытность карателем спрашиваем, – поддержал меня Горын. – А про то, из-за чего вы предпочли прослыть мертвецом.

– Дела давние, не вашего ума.

– Отец, – строго позвала Йонса. – Нам надо знать. Это меньшее, что теперь ты можешь сделать. После всего… Рассказывай.

– Тогда начинайте первыми. Кто они такие, – кивнул он на нас, – как выбрались из Хейма и что здесь вынюхиваете?

Йонса кивнула, соглашаясь со справедливостью его слов, и повела рассказ – и про гибель Глафиры, и что про Пахома выяснили, и как Двалир в этом всём непонятно как замазан, и как Любим решил меня виноватым во всём выставить. Рассказывала сухо, без эмоций, чётко и по делу. Но я видел, что давалось это мнимое спокойствие ей нелегко – на лбу выступили бисеринки пота, да и сама она время от времени словно содрогалась, хотя в горнице было натоплено да и сидела она, считай, у огня.

Когда дошла в рассказе до побега с Хейма, то бросила вопросительный взгляд на Горына, видимо не зная, насколько можно открывать его истинную сущность.

– Это Гарда, Йонса, – усмехнулся тот. – Тут за версту ясно, кто дракон, а кто нет. Да собственно, что там рассказывать особо. Бежали мы по Мосту Костей, а тут демон морской вынырнул и чуть нас не сожрал. Пришлось мне обратиться, схватить Лило и заодно Йонсу – не оставлять же было её на съедение.

– Так-то верно ты поступил, да не совсем. Не может человек с острова на материке выжить. Хейм не отпускает.

– И вы туда же, – зло выдохнул я. – Мы здесь уже третий день, и ничего с Йонсой не случилось. Да вы и сами на Хейме сколько прожили, и ничего вам не сделалось.

– Потому и не сделалось, что четыре месяца там, два тут проводил. Не успевал Хейм мою душу себе заграбастать. А Йони с рождения под властью проклятого острова. Я ни её, ни Хильди не смог бы в Гарду забрать, даже если бы и провёл их через Мост. К тому же обстоятельства складывались не лучшим образом. Я ведь и уехал навсегда, чтобы они Хильди с Йони вреда не причинили.

– Кто – они? – спросила Йонса.

– Да много кто. Клементий Горницкий, в первую очередь. Тогда он головой Совета был. Аж четыре года подряд его избирали.

– Так он помер давным-давно, – возразила Йонса.

– Угу, потому и помер.

– Что четырежды избирался?

– Нет, что долю себе больше прочих выделил. Борщ Лядов ещё был, тоже не последний человек в схеме. Но он тыквачом упиваться начал и доверие потерял. К Двалиру вы уже и сами подкопались. Пахом тоже замазан, но по большей части бестолковый он. Возомнил себя великим творцом диковин, а на деле от начала до конца ничего путного не смог собрать. Пришлось артефактора на материке искать да обманом в дела вовлекать.

– Уж не Барятина ли? – вскинулся я.