Лило Халла. Яма удильщиков, берег реки Ивинг, остров Хейм

Если раньше мне казалось, что хуже Нор нет ничего на свете, то теперь я понял, как же глубоко ошибался.

Когда четыре дня назад каратели вытащили меня из избы на верёвке, словно бодливого козла, я даже толком понять не успел, что случилось. Один из них упомянул что-то про убийство Глафиры Тулуповой – вроде как стало известно, что это я её укокошил, – но больше мне не удалось вытянуть из них ни крупицы информации. Всю дорогу к Норам я твердил, что произошла какая-то ошибка, уверял, что мне нужно увидеться и поговорить хоть с кем-то – с Йонсой Гранфельт, с Чеславом Тулуповым, да хоть с самим Тихоном Кузьмичом. Что уж там скрывать, я умолял их объяснить, что именно произошло. Но каратели с каменными лицами теснили меня вперёд по дороге, то и дело подгоняя кнутами.

До тех пор, пока у одного из них не сдали нервы.

– Да заткнись же ты уже! Надоел хуже тыквы! – в сердцах бросил здоровяк, что шёл следом за мной, а затем опустил мне на голову свой пудовый кулак.

Я рухнул наземь, успев услышать недовольный возглас другого карателя, прежде чем отрубиться:

– Ты чего творишь, Понтей? Вот сам его теперь и тащи!

Пришёл в себя я отнюдь не в Норах. Это было странное место. Первым моим ярким чувством здесь был запах: мерзкий, солоноватый, с гнильцой. Он забил ноздри, осел в лёгких и всосался в поры кожи настолько сильно, что выдернул меня из забытья, я повернулся на бок и с хлюпающим звуком расстался с обедом. Следующим подключилось зрение. Вновь откинувшись на спину и тяжело дыша, я вперился взглядом в очень высокий сводчатый потолок, пронизанный дырами, словно благородный сыр. Но ничего благородного в этом, конечно, не было. Сквозь дыры виднелось хмурое небо Хейма, капала грязь или сыпалась труха. Из отверстия побольше свисали верёвки – не слишком толстые, чтобы удержать человека, но достаточные, чтобы вытянуть наверх по ведру за раз. А чуть дальше я увидел их: сгорбленные спины с проступающими позвонками и рёбрами, покрытые красноватыми пятнами. Струхнул я тогда знатно, приняв их за очередных тварей Хейма, копошащихся в грязи. Попытался отползти к верёвкам, пока не уткнулся в босые ступни. Жутко тощие, но всё же человеческие, слава местным рассветам.

– Хейм не прощает, а? – спросил мужчина, на котором я обнаружил свою тунику – одну из тех, что мне Пахом в первый день выделил в счёт оплаты. Приметная такая, с вышивкой на нагрудном кармане.

– Чего? – просипел я, попутно ощупывая себя: ни туники, ни портков, ни сапог. Одно исподнее на бёдрах.

– Добро пожаловать в ряды удильщиков. Я тут староста, Волк.

– Волк? – вытаращился я на него во все глаза.

– Звать Волком. Раз уж сюда тебя скинули, значит, провинился ты шибко и нет тебе прощения. В общем, правила тут простые: два угря в сутки и кто не работает, тот не ест. Не по нраву али надоест – выход там.

Он махнул рукой куда-то в сторону, и я разглядел в одной из стен проём.

– Извиняй, дружище. – Я кряхтя поднялся, провёл рукой по шишке на затылке. – Но мне пора.

Обойдя Волка, я прошлёпал по илистой земле к обозначенному выходу. Спину жгло взглядами, не только Волчьим. Все копошуны замерли, перестав хлюпать руками по воде, и смотрели на меня в ожидании… чего?

Это я узнал, стоило только мне выглянуть из проёма, который оказался расселиной в скале, а в нескольких саженях ниже двигались панцири, шипастые хвосты, приплюснутые головы и острые, выпирающие клыки.

«Скилпады! Живые! Драный же драккар!»

Я юркнул обратно и попятился.

– Эй, Волк, какого швахха? Где нормальный выход?

Тот лишь плечами пожал:

– Что имеем, то имеем.

Первый свой день пребывания в этой части Нор, а это всё же были они, только самая отдалённая и неприглядная их часть, я потратил на изучение нового жилища. Замшелые стены, пропитанные вонью; илистый пол, неприятно обволакивающий ступни при каждом шаге; расщелина-выход, ведущая прямо в гнездо скилпадов; и вёдра, в которые местные доходяги грузят пойманных голыми руками угрей.

Потеряв счёт времени, я ходил кругами, пытаясь понять, как отсюда выбраться. Мне никто ничего не говорил, не лез, лишь изредка я ловил чей-то взгляд на себе. Когда в верхние дыры почти перестал просачиваться дневной свет, те из удильщиков, что были пободрее, стали устраиваться на ночлег. Я не поверил своим глазам – они выползли в ту часть пещеры, что была немного повыше, и просто улеглись вповалку, вплотную друг к другу. Ни матрасов, ни покрывал.

– Эй, Волк, – разглядел я в ворохе грязных тел старосту. – Что же, тут негде больше спать?

– А чего? – Волк, казалось, удивился вполне искренне. – Тут же сухо, ила нет, да и вместе теплее. Это сейчас в яме душно, за день нагрелось, а под утро такого холода нагонит.

– Ясно, – буркнул я. И растолкав всех, улёгся у самой стены. Брезгливость мою смыло усталостью, и почти сразу я провалился в сон.

Второй день в яме удильщиков стал ещё хуже первого. Мне казалось, что вчерашние ужасы просто приснились, но, открыв глаза, я осознал, что всё оказалось явью. Кроме того, в животе ощутимо тянуло, ведь вчера, пытаясь осознать происходящее, мне было не до еды.

«Не время унывать, соберись, – думал я, разминая затекшее от сна на голой земле тело. – А то и сгинуть в этом кошмаре недолго!»

Дождавшись, когда Волк откроет глаза, я подсел к нему и преувеличенно бодро спросил:

– А завтрак когда? Я так понимаю, едим мы тоже здесь, где сухо и тепло?

– Когда поймаешь, тогда и завтрак, – буркнул староста и попытался отвернуться, но я не дал, схватив его за плечо.

– В каком смысле?

– Дык в самом прямом. Вон, – он кивнул головой в противоположную сторону пещеры, где ил постепенно переходил в хлюпающую жижу, а затем в мутную грязную воду, вытекающую из-под земли и под землю же уходящую. – Угря себе поймай и ешь, коли оголодал ни свет ни заря.

– Живьём? – ахнул я.

– Не, живьём несподручно, они ж кусаются, тварины. Башкой его об стенку приложи и жри.

– Сырым? – тупо уточнил я, не понимая, издевается ли Волк или говорит всерьёз.

– Ага, прям так. Огня нам не выдали, как видишь. Да если б и выдали, то гореть тут всё равно нечему. – Вдоволь налюбовавшись на моё вытянувшееся лицо, Волх довольно крякнул и всё же добавил: – Похлёбку раз в день приносят для таких сударышек, как ты, новенький. Спускают в ведре сверху. Порция варева – за два угря.

Он наконец встал и побрёл прочь, вероятно больше не желая отвечать на мои вопросы. Некоторое время я сидел в оцепенении, глядя, как удильщики подходят к мутной воде. Кто-то плескал себе в лицо, пытаясь проснуться, кто-то быстро заходил поглубже и наскоро окунался. Чище они при этом не становились, но прохладная вода, вероятно, придавала хоть какое-то ощущение бодрости. Вдруг один из мужиков, покрепче прочих, хрипло охнул, поднял ногу и отодрал от неё вцепившегося в лодыжку угря.

– Ну Богой, ну красавец! – загомонили вокруг. – Первый улов!

А тот, которого, видимо, звали Богой, с довольным видом вышел на илистый берег, вытащил ведро из кучи других, черпнул мути и кинул туда угря. Место от укуса на его лодыжке слегка кровоточило, но Богою, кажется, было всё равно. И я только сейчас понял почему: его ноги, как и у остальных, были покрыты струпьями и корочками старых ранок и укусов. У кого-то до колена, а у некоторых и до самых бёдер.

День прошел в тумане липкого ужаса от осознания происходящего вокруг. Я обмазал ноги толстым слоем ила, подождал, пока он высохнет, превратившись в плотную корку, и в таком виде умудрился-таки поймать положенную пару угрей. Через несколько часов из дырок сверху раздались голоса, и те счастливые удильщики, кому повезло обзавестись добычей, выстроились в линию. Сверху спускали верёвку, к которой привязывалось ведро с угрями. Затем его втягивали наверх и взамен спускали варево, которым кормили всех в Норах. Когда подошла моя очередь, я едва смог подавить рвотные позывы, разглядывая коричневое месиво, которое щедро наложили в то же самое ведро, где только что плавали угри.

– Мне нужны силы, чтобы выбраться отсюда, – твердил я, превозмогая себя и глотая еду. – Мне нужны силы.

Впрочем, брезговал здесь, похоже, только один я. Остальные уже смирились с кошмаром, в который превратились их жизни, и ровно загребали руками свою кашу. Удильщик, сидящий недалеко от меня, тоскливо вздохнул, услышав моё бормотание.

– Выбраться-то не вариант, чего думать о несбыточном, – проговорил он. – Я б лучше помечтал о кружке тыквача. Или о том же самом угре, но поджаренном на маслице да с чесночком… Эх.

Впервые со мной заговорил кто-то кроме Волка, и я с удивлением посмотрел на соседа.

– А тебя сюда за что отправили?

– Дык как и всех. Идиотом был, умных сюда не скидывают, – усмехнулся мужик, демонстрируя отсутствие передних зубов. – Я носильщиком раньше был. Работенка-то плёвая. А между сменами я для одной крали городской делишки всякие проворачивал. То погреб под домом выкопай, то тыкву дикую ей надобно собрать, и непременно чтоб в Руинах. То слизней зеркальных налови. Демоны знают, что в голове у этих богачек из города! Вот накой ей слизни, а? Да мне и плевать, лишь бы талоны давала, а за них я и задницу скилпаду подтирать готов.

Он замолчал, потерявшись в воспоминаниях.

– Звучит неплохо, а дальше что было?

– А? Ну вот, да. Идиот же, говорю. Проболтался под тыквачом про это дело я своему напарнику, Здравко его кличут, слыхал про такого?

Я покачал головой.

– Ну, может, и нет его уже в живых, да и демоны с ним. Туда ему и дорога, козлине! Обобрал он меня после очередной получки, я сгоряча кинулся в драку прямо в кружале, нас разнимать стали, а я и двинул подавальщице в нос. Случайно, на кой мне бабу обижать, сам понимаешь. Но тогда крик сразу поднялся, кровь хлещет, каратели набежали, и никто разбираться не стал. Скинули меня в яму, ничего не слушая.

Я тоскливо покивал, знакомая история.

Хейм не прощает.

И не вникает.

На третий день я с трудом себя заставил открыть глаза и встать. Уже никакие уговоры не помогали и не бодрили, надежда выбраться растворилась в вязком иле и едкой вони, к которой я уже как будто бы начинал привыкать. Я прислонился к стене и какое-то время сидел, тупо глядя перед собой, пытаясь понять, точно ли мне нужна дневная похлебка за два угря или же проще сдохнуть тут с голоду. Впрочем, болезненная резь в желудке придала мне сил и мотивации. Я быстро выполнил свою дневную норму и уселся в сухое место ждать обеда, подтянув ведро с пойманными угрями поближе. Народ тут озверевший – не преминет и умыкнуть чужой улов.

На другой стороны ямы прямо в неглубоком иле лежало несколько удильщиков. Раньше я не обращал на это внимания, но теперь понял, что они так и не пошевелились за утро.

– Эй, – позвал я проходящего мимо мужичка, – а с теми что? Не заболели случаем?

– Может, заболели, – пожал тот плечами, – а может, околели. Мне-то что с того? Скажет Волк – скинем мертвяков к скилпадам, а до того времени я любопытствовать не буду.

Словно услышав его слова, один из тех доходяг зашевелился и, пошатываясь, встал. Что-то в его худой долговязой фигуре показалось мне знакомым, но присматриваться не было сил. Вместо этого я просто наблюдал, как он взял одно из свободных вёдер, поставил его недалеко от себя и вошёл в воду чуть выше колен. Так он и стоял там, не шевелясь и ничего не делая.

«Какого швахха? Заснул он стоя, что ли?» – удивленно подумал я.

Но тут удильщик болезненно вздрогнул, медленно наклонился и вытащил из воды мелкого угря. Тот извивался всем телом и спустя несколько мгновений выскользнул из рук ловца, плюхнувшись обратно в воду. Удильщик зашипел от разочарования и вновь выпрямился, замирая.

«Да он же ловит на живца. То есть на себя! – дошла до меня запоздавшая мысль. – Жуть какая!»

Время шло. Кажется, я даже задремал, пока меня не разбудили голоса в шеренге, выстроившейся за едой. Доходяга-удильщик тоже пристроился за всеми, но стоило подойти его очереди, как рядом с ним в три шага оказался здоровяк Богой. Он всё утро валялся на сухом месте и слонялся вокруг, но как дошло дело до раздачи похлёбки, оказался тут как тут. Он рванул на себя ведро с угрями, а когда настоящий владелец отказался отдавать, размахнулся и двинул тому в ухо. Со стоном тощий удильщик отлетел в сторону да так и остался лежать, а Богой с довольным видом обменял его угрей на обед и ушёл его уплетать подальше от всех.

– Что за дела?! – Я вскочил на ноги, настороженно зыркая по сторонам. Вдруг и к моему улову у кого-то есть вопросы. Но другие удильщики только отводили глаза в стороны, похоже радуясь, что сегодня Богой выбрал в жертву не их. А я нашёл взглядом старосту и окликнул: – Эй, Волк, это что было?

– А что такого? – пожал тот плечами. – Кто успел, тот и съел.

– Да тут скорее кто оборзел, тот и съел! – припечатал я. А затем подошел к пострадавшему удильщику, который так и не нашёл в себе сил встать из ила. – Приятель, ты как? Живой?

Тот повернулся ко мне лицом и уставился прямо в глаза.

– Лило?

– Раковский?!

Когда я обменял своих угрей на еду, то половиной порции поделился с Раковским. Хоть и не были мы друзьями в Норах, но всё равно не совсем чужой человек. Не есть же мне одному под его голодным взглядом, не по-людски это как-то!

– Спасибо, – пробормотал он, торопливо запихивая в себя кашу и давясь. Когда в ведре ничего не осталось, пришло время для разговора: – Говорили, ты выкупился, Лило. Не ожидал тебя здесь увидеть. Как так вышло?

– Сам не понимаю, Новак, – с досадой процедил я. – Ничего дурного не сделал, жил тихо да смирно. То ли оклеветали меня, то ли что… И как выяснить это теперь, не знаю. А ты как здесь?

– Понимаю, – кивнул он. – На острове это обычное дело. А я… – Раковский тоскливо вздохнул, чуть ли не заскулил. – Может ты помнишь, напарника моего, Берёзу? Ну, в общем… не сложились у нас отношения. Он вечно недоволен был, что я плохо работаю. Ему порой за меня от старосты нашего попадало. Ну и озлобился он.

Новак боязливо втянул голову в плечи, словно Берёза стоял рядом. Я поджал губы, но промолчал. А Раковского словно прорвало, он принялся взахлёб делиться своими горестями:

– А один раз, ты представь только, он мне велел в кладовую кружала забраться и умыкнуть оттуда какое пропитание подороже, окорок там или сыр, что попадётся под руку. Да пригрозил, что коли не выполню, то изобьёт меня до смерти со своими дружками. Пришлось мне идти. Да только меня с поличным схватили, карателям сдали, и вот я теперь тут.

– Сдаётся мне, Новак, подставили тебя. Тот же Берёза и сдал, чтобы избавиться.

– И я так думаю. Ведь из ям удильщиков ведь не возвращается уже никто-о-о… – На последнем слове он не выдержал и завыл, тоненько и жалобно. – Нас сюда на погибель сбрасываю-ю-ют. Никому не выбраться-я-я…

Я раздражённо вздохнул. В глубине души мелькнуло мрачное понимание поступка Берёзы, но я одёрнул себя. Нет, так нельзя. Хоть и жизнь тут скотская, нельзя поддаваться и оскотиниваться.

– Послушай, Новак. Хватит ныть, соплями делу не поможешь. Если хочешь выжить, надо стать сильнее. Не можешь сильнее – будь хитрее. Я не смогу с тобой каждый день баландой делиться, сам понимаешь, ноги протяну. И от Богоя и других отбивать не смогу – не боец я. Только ты можешь помочь себе, если хочешь выжить.

– А надо ли, Лило? – всхлипнул Раковский. – Надо ли жить дальше? Вот так? Обрыдло мне всё. Каждый день – горше прежнего, и нет конца этим страданиям.

Я не знал, что ему ответить. Ведь меня и самого с каждым днём в яме грызли те же самые предательские мысли.

На ночь мы разбрелись по разным местам. Я снова отвоевал себе место у стены, а Раковского выпихнули к краю. Среди ночи я проснулся от того, что кто-то тихонько выл на высокой ноте.

– Чего там?! – всполошился я спросонья. – Скилпады?

– Да если бы, – пробурчал сосед. – Опять тот межеумок скулит. – И добавил громко: – Да заткните его уже кто-нибудь! Сил нет!

– Точно! Проваливай куда подальше! Дай поспать! – послышались недовольные возгласы. А затем раздался всплеск, словно Раковского спихнули в жидкую грязь.

– Да чтоб вас всех! – взвыл Новак. – Маракуши! Мородофили! Не могу я так больше… А-а-а! – По илу прошлепало куда-то в сторону, а через пару минут установившуюся тишину ямы разорвал далёкий вопль, который заглушило рычание и фырканье скилпадов.

– Ветряные демоны!

– Самоубился, штоль?

– Туда ему и дорога, дурному. Тьфу!

Все завозились, вновь устраиваясь спать, словно и не произошло ничего особенного. Я же молчал, стискивая зубы и кулаки так, что в глазах все плыло. Глупый, трусливый, бедный Раковский! Но жалко было больше не его, а себя, да так сильно, что тоже хотелось завыть в голос. Так уж глуп был его последний поступок? И сколько времени мне понадобится провести в яме, прежде чем я выберу такой же конец и для себя?