Лило Халла. Лавка Пахома в Мучном переулке, Город, остров Хейм

«Всё-таки женщины – странные существа. Стоило ли так беситься из-за фиктивной помолвки?»

Я старался не смотреть на Йонсу, тщательно размазывая по полотну ткани вонючую жирную массу. Но буквально спиной чувствовал злющие взгляды, которые она на меня бросала. Не масса, конечно, а Йонса. И не только взгляды – в комнатушке было так тесно, что мы то и дело друг друга пихали и толкали. В очередной раз охнув от «случайного» тычка локтём, я потёр бок и скосил глаза в её сторону.

– Может, хватит уже? Я же пообещал, что этим же вечером скажу Пахому, что мы расстались.

– Прекрасно! – прошипела Йонса. – Чтоб он меня на весь Хейм ославил как вертихвостку?

– Скажу, что я сам тебя бросил. Как настоящий вертихвост!

– Ещё лучше! – взвилась она. – Считаешь, быть брошенной невестой – всё, на что я могу рассчитывать?!

«Да чтоб тебя! Нормальная ж была с виду!» – Я аж закатил глаза и попытался сменить тему:

– Ты не знаешь, откуда у горной арахны жир берётся? Охотники как-то притаскивали в Норы пару этих тварей: много длинных мохнатых лап приделаны к круглому бурдюку, усыпаному глазами и жвалами. И жирными они не выглядели…

Йонса какое-то время молча возила кистью по ткани, но наконец соизволила ответить:

– Это не совсем жир. Брюхо у дохлой арахны вскрывают и выгребают оттуда мешок, содержимое которого потом мешают с золой и чем-то ещё, я точно не знаю.

– Не жир? – моя рука с кистью зависла над лоханкой с мутной жижей.

– Формально это… м-м-м… – Йонса замялась. – Экскременты. Но сам понимаешь, никому не приятно говорить, что он носит одёжу с пропиткой из дерьма горной арахны, как бы оно ни улучшало свойства ткани. Поэтому говорят «жир».

– Шваааахх! – простонал я. – Да что ж у вас за остров такой мерзкий! Слизь угрей внутрь, дерьмо арахны снаружи.

Йонса только пожала плечами. Но я и сам понимал, что в суровых условиях Хейма люди делали что угодно, лишь бы выжить и хоть немного облегчить своё существование, и винить их за способы было бы верхом глупости.

– Горына вчера уволокли обратно в норы, – решил я ещё раз поменять тему. – Каратели ворвались ко мне в избу. В аккурат после нашей вылазки в Кремль. Я уж было с жизнью простился. А они за Горыном.

– Мне жаль, – вздохнула Йонса. – Но в норах или в избе – для него нет особой разницы. Хейм не отпустит дракона.

– Но ему будто лучше стало.

– Видела я, ага, – скептически хмыкнула она. – Скалился твой Горын пуще скилпада.

– А потом-то полегчало, – буркнул я и отвернулся, окуная кисть в жир.

Спустя пару часов спина у меня уже почти не разгибалась, но зато нам улыбнулась удача – Пахом отбыл из лавки. Услышав, как хлопнула дверь, я отбросил кисть и потянулся.

– Всё, перерыв!

Йонса зыркнула на меня исподлобья, а потом перевела взгляд на оставшуюся в лохани жижу.

– Моя трудовая повинность закончена?

– Угу, – ухмыльнулся я, – Йонса-невеста засыпает и просыпается Йонса-взломщица. Я же говорил тебе с самого начала, что у меня есть план! Пока Пахома нет, осмотримся в жилой части избы, и если найдём что-то, подтверждающее его связь с йотунскими артефактами…

– …скормим его скилпадам! – закончила Йонса, недобро сверкнув глазами.

– Швахх, ну и кровожадная мне невеста доста… – начал я, но осёкся.

«Как бы и меня заодно не скормили…»

Замкнув входную дверь, я направился ко входу в жилые горницы и стал копаться в запоре.

– А если Пахом вернётся? – послышался из-за плеча голос Йонсы.

– Не успеет. У него сегодня много дел, а мы быстро.

Вслух я храбрился, но на самом деле на душе было неспокойно. Что бы там ни думала Йонса про меня и мои навыки по взламыванию замков, я этим не гордился. Тем более в памяти ярко стояла вчерашняя сцена – когда Горына по навету Никодима увели в Норы.

«Ещё один проступок – вернёшься рубить туши», – сказал тот каратель, и у меня не было причины не верить его словам.

Замок щёлкнул.

В жилой части избы было на удивление прибрано. Почему-то я думал, что раз Пахом живёт один, то и комнаты его будут похожи на свинарник. Но кажется, бывший артефактор любил чистоту и порядок: у двери чинно стояли домашние лапти, полы если не блестели, то выглядели чище, чем у меня дома, а на немногочисленной мебели – стол, стулья, пара сундуков с одеждой – не лежало ничего, кроме плетеных салфеток.

Мы быстро прошлись по двум комнатушкам, заглянули в сундуки, но ничего подозрительного не обнаружили.

Я уже собрался вытаскивать Йонсу, которая чуть ли не обнюхивала каждый угол, обратно в лавку, когда она вдруг позвала меня шёпотом:

– Смотри, тут в углу люк!

Я подошёл ближе и присвистнул. Крышкой люка оказался кусок скилпадова панциря – на них я вдосталь в норах нагляделся. Но чего ни разу не видел, так это странного щупальца с щетинками, топорщившимися, словно мелкие иглы. Щупальце выходило из центра панциря и торчало крючком.

– Что это за гадость? – скривился я.

– Какой-то сплав хитина лопендры и панциря скилпада. Но ты прав, выглядит гадко. Я бы такую ручку трогать не стала. Уже чуть без ноги не осталась один раз. Руку тоже сохранить хочется.

– Поддерживаю.

Я быстро сбегал в торговый зал лавки и притащил оттуда ухват, которым Пахом обычно доставал отрезы тканей с верхних полок. Вставил железную рогулину в лопендров крюк и потянул. Крышка люка с противным скрежетом отъехала в сторону.

– Готово! – возвестил я и тут же ойкнул.

Ухват прочно застрял в щупальце, будто оно внезапно сжалось.

– Лопендра точно дохлая? – спросил я Йонсу, вертя ухват и так, и сяк. Но застрял он намертво.

Йонса чуть наклонилась, уперев ладони в колени, и вперилась взглядом в щупальце:

– Без головы лопендра не живёт, демоны свидетели. А это что-то весьма странное.

Затем она покосилась на зияющую дыру в полу.

– Всё желание пропало туда лезть. Но надо. Я должна довести до конца дело Глаши.

– И Барятина.

– М? – не поняла она, оборачиваясь ко мне.

Её тёмные кудряшки встрепенулись, подпрыгивая в такт движению. А мне подумалось, что это довольно мило.

– Дело Барятина тоже надо раскрыть, – уточнил я и подошёл к проёму.

Внутри было темно, но вниз убегали добротные, широкие ступени. Я снова сбегал в зал и принёс оттуда парочку лампадок. Йонса скинула с них ткани и постучала пальцем, будя сонных светляков.

Внутри тревожно свербило, но трусливо трястись за спиной Йонсы гордость мне не позволила, поэтому я пошёл первым. Спуск оказался крутым, но коротким – всего девять ступеней. и я уже стоял на полу, выложенном мелким щебнем.

– Ну чего там? – донёсся сверху голос Йонсы. – Тебя ещё не сожрали?

– Нет, здесь нико… А! Швахх!!!

Я едва не выронил лампадку. Сердце в груди перекувыркнулось, а лоб и ладони мгновенно взмокли.

– Лило?! – испуганно воскликнула Йонса и, вопреки здравому смыслу, бросилась ко мне в подпол.

– Совсем дурная? – обругал я её. – А если это скилпад был? Жить надоело?

– Если б скилпад – я б его заколола.

В её руке и правда был нож: не тот кинжал, которым она так дорожила, но тоже с весьма внушительным лезвием. Пока я пялился на её оружие, она вертела головой, осматривая помещение:

– Чего орал-то?

Я молча кивнул на большое старинное зеркало-трельяж. Йонса сперва помахала лампадкой во все стороны, осматривая периметр и прислушиваясь, и только убедившись, что здесь действительно нет злобных тварей, подошла к зеркалу.

– Что ты там увидел?

Признаваться в том, что чуть в штаны не наделал от собственного отражения, пусть и трёхкратного, было неприятно. Но я даже не успел придумать никакой отговорки, как Йонса провела пальцами по зеркальной поверхности, и та неожиданно вздрогнула. Будто не зеркалом была, а водной гладью, по которой теперь расходились круги.

Я схватил Йонсу за плечо, притягивая на себя, подальше от шваххового зеркала. Она тоже напряглась и выжидательно выставила перед собой нож. Рябь расплывалась по зеркалу всё сильнее, пока вновь не дрогнула и не явила нашим взглядам двух смеющихся женщин, голышом рассевшихся на пологе парной. У их ног стоял таз с замоченными вениками, под потолком клубился пар, скрадывая черты их лиц.

– Ох, – выдохнула Йонса.

– Швахх, – ругнулся я и резко отвернулся. Но даже закрыв глаза, всё ещё видел небольшую родинку на внушительной груди у одной из женщин. – Это что ещё за представление?

– Баня наша городская. Лило, я и не думала, что такие артефакты бывают! Стоишь в подполье, а за версту всё видишь. Через улицы, через стены. Ох, зори рассветные, это ж Сидоркин и меня видеть мог, получается?.. Да обернись ты уже. Погасло оно.

Я послушался и теперь взирал на наши изумлённые лица.

– Нет, я понимаю, когда мы с Глашкой по молодости да по дурости за Любимом разок во время мовни подсмотрели. Так то ж в диковину нам было. А Пахом-то уж наверняка немало женщин на своём веку повидал. Зачем ему это зерцало?

– Ну… – я замялся. Как-то не обвык с девицами подобные темы водить. – Ну Сидоркин… А ещё меня шалопутом обозвал. Хрыч старый.

– А подсмотреть за уборной можно? В кружале, к примеру.

Йонса вновь провела рукой по зеркалу, и перед нами опять возникла банная комната.

– Я напишу Барятину. Он же в артефактах понимает. Пусть нам и объяснит, как это хозяйство работает. Давай осмотримся, вдруг ещё чего интересного здесь найдём.

По стенам тянулись полки, а вдоль одной стоял ряд стульев, как мы сначала подумали. Но подойдя ближе, обнаружили, что у многих из них в середине дыры, из других же торчали шипы-колючки. В углу и вовсе стояла крестовина руны гебо с мягкими ремнями на концах.

– Присядешь? – пихнула меня локтем Йонса, указывая на один из стульев. – Надо же понять, для чего всё это. Опытным путём, так сказать.

Я кашлянул в кулак.

Мне вспомнилось злачное заведение в далёкой Грантланде и его комнаты. В одной из них я несколько часов провисел на крестовине гебо. В эти воспоминания сперва ворвалась своевольная и взбалмошная блондинка Фригг и, смеясь, поманила меня за собой. Но её образ тут же потеснился другой девушкой. Хрупкой, скромной… Сердце тоскливо сжалось.

– Эй, чего застыл?

– Хильди, я просто…

– Хильди? Мать моя здесь при чём? – Йонса сунула мне под нос лампадку, внимательно изучая моё лицо.

– Швахх, рогаликов мне захотелось, – сморозил я какую-то чушь. – Чего привязалась?

– Вам, мужикам, лишь бы пожрать! – буркнула Йонса, отворачиваясь. – Ладно, идём. Ничего тут у Сидоркина нет крамольного, окромя зерцала. А оно вряд имеет отношение к смертям. Тем более что магия тут обычная, не йотунская.

– Ты уверена?

– Ну да, ты сам не видишь, что ли? – удивилась Йонса.

Я хмыкнул и отвёл взгляд. Кажется, сейчас было не самое подходящее время и место, чтобы признаться. Но, с другой стороны, когда оно бывает подходящим.

– Неа, я же не маг, – неловко ответил я и заглянул за зеркало. – Как же оно тогда работает?

– Как это не маг? – Йонса уставилась на меня, приоткрыв рот. – А как же эти глаза твои странные?

– Это последствия заклинания. Но сам я без искры. Кто б из магов добровольно на Хейм согласился поехать? – Я шарил по задней стенке зеркала. – Если оно на низшем элементале, вроде сушильного шкафа и магопечки, то где же он?

– Да, ты говорил, но всё это звучит так дико, что, кажется, я по-настоящему поверила только сейчас, – протянула она и тут же нахмурились: – Не трогай там ничего! Тем более раз не разбираешься!

Но её предостережение опоздало. В раме зеркала, которую я ощупывал, что-то щёлкнуло, а следом над нами раздался топот и по лестнице скатился Пахом Сидоркин с топором наперевес.

– Ах ты гадёныш! – проревел он, замахнулся и рассёк воздух перед собой. – Вот так ты мне на добро ответил. – Он второй раз рубанул воздух, шагая на нас.

– Пахом Пахомыч… – начал было я, пятясь сам и спиной подталкивая Йонсу.

– Я тебя к себе принял, работу дал не пыльную, талоны ежедневно платил, а ты вот так, значит. Шинора! – Пахом снова взмахнул топором. – Чужеяд! – Ещё один удар по воздуху. – Пятигуз!

Йонса упёрлась в стену, я – в Йонсу, а остро заточенное лезвие возмущало воздух прямо перед моей шеей.

– Да Пахом Пахомыч! – выкрикнул я. – Родненький, вы всё не так поняли. Мы и не ведали, что вас нет дома. Зашли узнать, чем ещё в лавке подсобить. Кричим-кричим – не отзываетесь, а тут и люк распахнут. Йонса за голову схватилась – вдруг, говорит, Пахом Пахомыч туда рухнул. А он же немолод уже, мог разбиться…

– Чего ты мне ваньку лепишь! – прошипел Пахом, но топором махать прекратил. – Ворьё!

– Да не воры мы! – возмутилась Йонса из-за моего плеча. – Скажи ему правду

– Заткнись, – пробормотал я, но меня проигнорировали.

– Мы ищем того убивца, что Глафиру Тулупову погубил. А на ваши дела нам всё равно, коли вы больше не балуетесь с йотунской магией…

«Швахх, вот идиотка! Сейчас всё ему выложит…» – с ужасом подумал я, лихорадочно пытаясь сообразить, как все исправить. Но Йонсу уже понесло:

– …Правда, в это сложно поверить после всех лопендровых щупальцев в крышке люка и этих штучек. – Она ткнула пальцем в сторону зеркала. – Но мы никому ничего не скажем, клянусь рассветом, если вы докажете, что не храните у себя никакие запретные артефакты. Хоть это и странно – за девками в бане подсма… кхе-кхе…

Йонса подавилась словом, когда я ткнул ей локтем под дых. Но было уже поздно. Глаза Пахома налились бешенством, и он взревел:

– Шарились тут! Разнюхивали! Убью, твари ползучие!

Он взмахнул топором и бросился прямо на нас. Звук заметался по крохотной комнатушке, отражаясь от стен, запутывая. Мы с Йонсой метнулись в разные стороны, уворачиваясь от удара. И пока я озирался в поисках хоть какой защиты, Йонса охнула и неловко припала на больную ногу.

«Швахх!»

Я кинулся оттаскивать от неё обезумевшего старика, но почти сразу же получил обухом по плечу. Вроде бы вскользь, но боль прострелила руку, вспышкой застила глаза, а затем вокруг заволокло мглой и шипением, словно все карательские опоссумы острова сбежались посмотреть на заварушку.

Когда я немного пришел в себя, увиденная картина повергла меня в шок. К одной стене приникла Йонса, выставив перед собой кинжал. А в углу у зеркала сжался Пахом Сидоркин, прижимая к груди топор, словно не было для него ничего дороже. Над ним же, словно карающий меч правосудия, нависла рослая, под потолок, полупрозрачная фигура.

– А опоссум у тебя с сюрпризом, – прошептала Йонса. – Это что же, высший элементаль?!

– В смысле? – не сразу понял я, но затем проследил ее взгляд, прикованный к странному существу. – Мелкий, это ты, что ли?

Понять, что это бывший опоссум, теперь было невозможно. Элементаль увеличился до размера крупного человека и приобрел совсем другую форму. Сверху он выглядел, как человек – голова, руки, тулово. Но при этом просвечивал – сквозь него можно было разглядеть и очертания зеркала, и перекосившуюся от страха физиономию Пахома. А вот внизу у элементаля вместо ног был эдакий небольшой хвостик, закрутившийся петлей, и существо висело в воздухе, несильно им помахивая. Выглядело и впрямь устрашающе, вкупе с оскаленной мордой. Или теперь правильнее сказать – лицом.

– Скажи ей, чтобы топор у него отняла, – снова прошептала Йонса.

– Ей? – Я прищурился, вновь окидывая элементаля взглядом, и верно: то, что я сперва принял за внушительные грудные мышцы, оказалось вполне женственными формами. – Мелк… э-м-м… милая, забери у старого хрыча топор, а то, неровен час, поранится.

Элементаль оскалился… Точнее, оскалилась и зашипела, словно не утратила привычек опоссума. Может, ей обращение не понравилось, но топор она всё же выдернула из застывших объятий Пахома и положила на полку над его головой, чтобы не дотянулся.

«Ладно, позже разберемся, что это было! – решил я про себя. – А сейчас надо дело доделать».

Я потер ноющее плечо и шагнул к Пахому, стараясь выглядеть как можно суровее. А затем рявкнул со всей силы:

– Зарубить нас вздумал, сучий потрох? Думаешь, управы на тебя не найдётся? Да за тобой шлейф трупов тянется с самой Гарды! Сначала Евдокию Барятину зарезал вместе с дворецким. Но все тебе мало, да? Не угомонишься никак, старый ты извращенец! Глафира Тулупова тебе чем не угодила, признавайся! Прознала небось про твои шалости, да?

Пахом наконец отмер и, повернувшись ко мне, часто-часто заморгал.

– Чего? Умом, что ли, тронулся? Какая ещё Евдокия?

– Такая! Жена Феофана Барятина, помнишь его? И не вздумай мне врать, мы за тобой давно наблюдаем!

– Но… – попыталась что-то вставить Йонса, но я не дал, грозно зыркнув в ее сторону.

– Уже несколько месяцев за твоими делишками следим! А тебе всё неймётся, во вкус вошёл? Кровушки отведал? – Я хищно клацнул зубами, и Пахом вздрогнул. – Быстро выкладывай всё, как на духу, пока на корм лопендрам не пошёл!

– Вы не посмеете! – проблеял Пахом, и глаза его так и забегали по сторонам. – Я карателей вызвал. С минуту на минуту они будут здесь, и вас обоих в Норах сгноят!

– Ну конечно, вызвал, – ухмыльнулся я. – Чтоб они про твоё зеркальце узнали. Ты за дурака-то меня не держи! Говори. А не то я велю своему элементалю тебя освежевать, а затем нашинковать!

«Швахх, что за чушь я несу!» – промелькнуло в голове, но, кажется, это сработало. При упоминании элементаля Пахом побледнел и затрясся.

– Да я… Да мне… – Он икнул. – Не я это, чем хочешь поклянусь, Лило! И рад бы, чтоб Барятин сдох и вся его семья заодно! Даже жаль, что не моих рук дело! Да и как бы я с Хейма в Гарду попал?

– Не знаю, как. Нашел способ, пока возился с артефактами из йотунского схрона вместе с Казимиром Росляковым. Было такое?

– Было, – не стал отпираться Пахом. – Но толку с того мало оказалось, к сожалению. Не я это, клянусь! А Барятин по заслугам получил. Как был гнида, так и остался. Никогда он не умел подельников выбирать, так что врага бы надобно искать не на Хейме, а у него дома.

– А Глафира?

– Не знаю, ничего не знаю!

Я повернулся к элементалю;

– Давай-ка, милая, ему один глаз выколем, чтобы память освежить!

– Не надо глаз! – завизжал Пахом и в истерике забился всем телом об стену. Затем угрём попытался втиснуться за зеркало, да так рьяно, что его тяжёлая, массивная рама заходила ходуном. – Не я это, не я Глашку порешил! Что я, совсем ополоумел, супротив Чеслава выступать. Он же тут всем…

К сожалению, больше нам ничего узнать не удалось, так как от тряски и дёрганья топор свалился с полки аккурат рукояткой на голову Пахома. Тот закатил глаза и обмяк.