Лило Халла. Изба зелейника Двалира, остров Хейм

– Вот, держи. – Горын протянул мне кружку, из которой шёл ароматный пар.

– Тыквача бы лучше плеснул, – отмахнулся я, расхаживая по избе взад-вперёд. – Нет, ты только представь: она в моих объятиях, напряжение нарастает. Ну то самое, понимаешь? Швахх, целуется она ох как! Так и вот, только я руки на её бёдра опустил, к себе притянул. Понимаешь, да?

– Что, прям всё и случилось? На затхлом сундуке?

– Да нет же, сундук вообще развалился.

– Не выдержал вашей страсти?

– Горын! Да слушай ты дальше! Притянул я её, значит, к себе, а тут вдруг ка-а-к лязгнет в углу! Йонса меня ка-а-к укусит. От испуга, не иначе.

Я демонстративно оттопырил пальцами губу, демонстрируя ранку.

– О-о-о, – прогудел Горын с усмешкой. – Может, тебе к зелейнику сходить? Припарку какую купить? Вдруг девица бешеная? Ты же про неё мне говорил, что она немного того, – он покрутил пальцем у виска.

Опоссум, сидевший на столе, тихо хихикнул.

– Да ну вас, – махнул я рукой. – Я там чуть в штаны не наделал, а вам весело. Нельзя так пугать людей, – укорил я зверёныша и со вздохом добавил: – Но спасибо, что отвлёк караул. Хотя остальных людей так пугать всё равно нельзя! Особенно когда они… заняты друг другом. Меня до сих пор потряхивает.

Горын настойчиво всучил мне чай:

– Пей давай, всё натуральное, даже лучше тыквача. С розмарином заварил – успокаивает нервы. Мне вот полегчало. И тебе должно.

Я покорно сделал глоток обжигающего чая, осевшего на языке приятной терпкостью. Спокойнее мне, конечно, не стало.

– И где ж ты в этом захолустье розмарин-то добыл? – Я скептически приподнял бровь.

– Да ты когда на дело ушёл, я тоже выбрался подышать и на закат поглядеть, пару переулков прошёл да наткнулся…

– На карателей?

– Вот ж ты заладил: каратели да каратели. Сразу видно – совесть нечиста. Нет, Лило. Попался мне навстречу парень, с виду будто из Сангонга. Ростом невысок, глаза раскосые, чернявый с волос – всё как полагается.

– Видал я тут таких, – передёрнул я плечами, прогоняя воспоминание от жёсткой хватки приятеля Йонсы, Ченглея, в кружале. – Не из охотников был случайно?

– Да демоны его знают. Этого я не спрашивал. Но букет из трав у него в руках приметил. Он его девице какой-то нёс ссору заглаживать. На пару веточек розмарина сторговались.

Я покачал головой и побултыхал остатки чая в кружке:

– Ох, златейшество, не приучен ты талоны беречь. Тратишься на всякую ерунду.

– Ну хотя бы не спускаю всё на ставках, – тихо хмыкнул он себе под нос, но я всё равно услышал.

– Чего?!

– Открыть карателям Хейма! – зычно взревели со двора.

На дверь моей избы обрушился такой удар, что та слетела с петель и с грохотом ввалилась внутрь. Следом ворвались двое карателей с палашами наперевес, за ними ещё один с кнутами в обеих руках и скалящимся опоссумом на плече.

«Всё пропало, – похолодел я. – Как они прознали? Неужели видели нас с Йонсой? Проследили? Обнаружили сломанный сундук?..»

Мысли беспорядочно роились в голове, а ноги одеревенели. Взвизгнул хлыст, рассекая воздух, и громко хлестнул по полу у сапог Горына. Тот даже не вздрогнул и не попятился. Продолжил стоять статуей, лишь плотнее сжал губы.

Вот уж кто в моих ночных похождениях точно не виновен. Первый испуг сменился голосом совести.

– По какому праву…? – выдавил я из себя. – Я свободный горожанин. Вы не можете вот так врываться.

– Слово карателя – закон! – рявкнул один из них, направляя лезвие палаша в мою сторону. – Слово карателю – смерть.

Я стиснул челюсти, проглатывая рвущиеся возмущения. За проведенное время на Хейме эта привычка так плотно срослась со мной, что я не осмелился даже заикнуться про вольную грамоту, что бережно хранил под матрасом. Да и толку-то от неё теперь. Будь я хоть трижды горожанином, за взлом карательской кладовой мне спасибо не скажут, это уж верно. Надо бы как-то так признаться, чтоб Горына не загребли за мои промахи. А Йонса… Швахх! Про неё тоже болтать не стану. Я ведь сам предложил ей всё это. Довыделывался.

– Это только моя вина, – негромко произнёс я.

– Да-да, – пискнул кто-то из-за спин карателей.

Мы с Горыном повернулись на голос, но это лёгкое движение, очевидно, приняли за агрессию. Или сопротивление. Или что там у карателей в голове?

Двое из них слаженно напали на Горына. Один подсёк ему ноги, обвив их кнутом. Другой в тот же миг навалился сбоку, опрокидывая Горына навзничь. Дали в челюсть, пнули по рёбрам, обозвали норной крысой – всё как полагается… мне, а не ему. Это я виноват, а не он.

Кончик палаша третьего карателя так и целился в моё горло. А следом под нос мне сунули измятую бумажку. Я вперился взглядом в текст.

– Штраф? – хрипло переспросил я. – Двенадцать талонов? Но…

– За укрывательство норного я бы все двадцать тебе влепил. Скажи спасибо Кузьмичу. Слишком уж лояльный у вас нынче голова Совета.

– Э-э-э… укрывательство?

– Да-да, – снова донеслось из коридора. – Сам видел, зорями клянусь.

Я наконец разглядел за широкой спиной карателя рыжую макушку. Бывший напарник мялся у стены, теребя в руках полы дождевика, бросал взгляды то на поваленного Горына, то на карателей, то на свои сапоги. На меня он старался не смотреть, зато слова лились из него чуть ли не песней:

– Один раз видал тут норного, думал случайность, может, в гости заглянул, мало ли. А затем и другой, и третий разок. Да на ночь он оставался всё время. Этот норный тут давно околачивается.

– Вот же ты козёл плешивый! – не сдержался я.

– Я восемь лет в норах горбатился. Восемь лет. А этот приживалка за просто так в Городе жить повадился. Непорядок же…

– Норному место в норах, – сказал каратель, наконец убравший от моего горла лезвие. – Ещё раз такое повторится – вернёшься рубить туши. Или чем ты там занимался.

– Из чистильщиков он, – тут же подал голос Никодим.

– Ещё раз правила Города нарушишь, Лило Халла, – лишишься вольной. Усёк?

Мне оставалось только кивнуть.

Пинками и хлестками Горына вытолкали на улицу. Последний каратель, уходя, похлопал Никодима по плечу:

– Благодарю за бдительность.

– Да-да. Рад помочь. А… А талоны? Мне полагается…

Каратель взмахнул палашом и плашмя хлопнул им по груди Никодима:

– Какие талоны?

Тот громко сглотнул и выдавил:

– Н-н-никакие.

– Вот и славненько.

Каратели ушли, уводя с собой Горына. Следом и я выскочил из избы и проводил взглядом широкую спину златейшества, но тот не обернулся.

– Вот же сволота, да? – Никодим тоже вышел во двор. – Хоть бы один талончик дали…

Мой кулак впечатался в его скулу с такой силой, что Никодим отлетел на сажень и плюхнулся мордой в лужу.

– Ещё раз увижу тебя в моём дворе, скальп сниму, – прорычал я, борясь с порывом запинать Никодима до полусмерти или того хуже.

– Да я чегой… Ничегой. Только восемь проклятых лет… – обиженно бурчал он, поднимаясь с земли. – А ты меня вот так вот…

Завидя мой злобный взгляд, он всё же благоразумно попятился, а когда отошёл на безопасное расстояние, плюнул в мою сторону, развернулся и побрёл вниз по улице. Его ворчливое бухтение ещё долго тянулось вслед за ним.

Мне бы и радоваться, что каратели пришли не по мою душу и наши с Йонсой ночные похождения остались в тайне, но чувствовал я себя препогано. Даже по груди постучал, будто это могло выбить оттуда ноющее неприятное ощущение. Пару лет назад, окажись я в подобной ситуации, наверно, бы просто развёл руками, мол, судьба такая у Горына. А теперь… то ли сам размяк, то ли совесть отрастил.

– Швахх! – ругнулся я. – Драный драккар! Драный Хейм!

Пнув пару раз дверной косяк, я ухватился за поваленную дверь и принялся устанавливать её на место. Одну петлю вырвало с мясом, так что с ходу у меня ничего не вышло. К Пахому в лавку я опоздал, за что поплатился выслушиванием брюзжания и вычетом одного талона из оплаты рабочего дня. Ну а вечером, получив оставшиеся три талона, я не придумал ничего лучше, как завалиться в кружало.

С прошлого моего визита минуло прилично времени, да и примечательной норной формы на мне теперь не было. Так что я счёл, что моё желание избавиться от дурного настроения выше возможной опасности быть битым.

«Главное глазами не сверкать, а смотреть в пол. Тогда точно не признают».

Впрочем, охотникам, скучковавшимся у самого длинного стола, было явно не до меня. Они бурно обсуждали гнёзда брюхоползов, спорили, ругались. Я узнал среди них Мяуна – мужика со шрамом на лице, которого встречал у Двалира. Была здесь и вся компания Йонсы, кроме неё самой.

Я прошмыгнул к дальней стене, устроился за столиком в тёмном углу и махнул Настасье-подавальщице. Пока её ждал, успел вляпаться локтями в липкие разводы на столешнице.

– Чего принести? – без особого дружелюбия спросила Настасья, попутно протирая не слишком чистой тряпкой мой стол.

Сперва я хотел высказать недовольство, но что-то в её простодушном лице, в усталом взгляде голубых глаз, не дало мне этого сделать. Всё же не она сдала Горына карателям, не она сломала мне дверь и не она заставляла полдня плавить вонючий жир арахны за парочку талонов.

– Кружку тыквача, милая, – улыбнулся я и скользнул взглядом по её пышной груди. – Ты сегодня прекрасна, как весенний рассвет.

Подавальщица зарделась, на её щеках появились ямочки, а улыбка озарила лицо.

– Что-нибудь ещё? – даже её голос смягчился.

Я покачал головой:

– Нет, милая. Талонов в обрез.

Она понимающе кивнула, а когда вернулась, то на её подносе помимо кружки обнаружилась чеплашка с горячей кашей и маленькая плошка с жареными тыквенными семечками.

– Эти так разбушевались, – она кивнула в сторону галдящих охотников, – что одной кашей в счёте больше, одной меньше – не заметят.

– Ох, Настасьюшка, спасибо. Ты такая проницательная, я действительно так голоден, что проглотил бы лопендру.

Она звонко рассмеялась.

– Лучше уж угря из реки Ивинг. Лопендры жёсткие, зубы обломаешь.

Я усмехнулся в ответ, а Настасья окинула взглядом зал и, видимо убедившись, что никому из посетителей подавальшица не требуется, уселась напротив меня, привалившись к стене и чуть вытянув ноги.

– Ну и денёк, – протянула она. – У охотников что ни собрание, то ругань. Брюхоползы, говорят, повылазили. Хотя сейчас вроде как в спячку должны впасть и не путаться на маршрутах. Слыхал чего про это?

– Не так уж чтобы много, – мотнул я головой, отправляя в рот кашу. Та оказалась горячей и вкусной.

– Так и что?

– М?

– Слыхал-то что?

– А-а. Да к зелейнику притащили одного оплавленного охотника.

– Так это давеча было. Это я знаю. Парню ногу по самый пах расплавило и на рёбра, говорят, попало, до сердца дошло. – Настасья прижала руки к груди и печально вздохнула. – Эх, жалко. Молодой ведь совсем был.

– И Двалир не помог?

– Да где уж там. Притирки да припарки сердце новое не отрастят. Тяжела всё-таки участь у охотников. Мяун потом до утра тыквачом заливался. Он хоть и с рожи страшный, да в душе добрый. Всегда за своих переживает как за себя.

– Да, он молодец, хороший мужик, – кивнул я, поддерживая беседу и расправляясь с кашей.

– А то ж. Правильный он, справедливый. Но я б за такого замуж всё равно не пошла.

– Чего так? Не зовёт?

– Дык женат он, – прыснула Настасья. – А кабы и позвал – зачем мне мужик, который в любой раз может в Руинах сгинуть. А хуже, если без ног вернётся или ещё без чего. Мне на себе потом это ярмо тащить?

Я хлебнул тыквача, смакуя сладковатый привкус. На сытый желудок даже непрекращающаяся болтовня Настасьи воспринималась без раздражения. А уж она успела себя и замуж выдать, и безногого Мяуна на своем горбу дотащить под Тихий холм, и любовника завести. Я только диву давался неуёмной фантазии этой девицы.

– Нет, ну а что, – распалилась Настасья, лузгая семечки одну за другой. – Остальным можно, а мне – нет? Вон у Маришки аж два хахаля.

– И муж не знает?

– Дык некогда ему. Пока он городские резервуары с питьевой водой чинит, Маришка то к одному, то ко второму бегает. А уж они ей и наряды-то дарят, и сапожки. Да чего далеко ходить-то. Вон у Чеслава жена тоже молодчиком на стороне обзавелась. Вся светилась прям. Ну пока с дочкой её того… беда не случилась. Вот я и думаю, глаза у тебя уж больно редкие, лиловые. Не ты ли тут был в ночь смерти Глашки Тулуповой?