Йонса Гранфельт. Изба Гранфельтов, Город, остров Хейм

Из трубы избы поднимался дым, окутывая задний двор ароматами сдобы и хлеба. Я наблюдала, как бело-сизые клочья уносились вверх и терялись в серой небесной хмари. Настроение было таким же хмурым.

– Всё могло кончиться гораздо хуже, Гранфельт, – раздался позади голос Чена.

Он двигался почти бесшумно, но за годы совместных вылазок я научилась ощущать его приближение. Вот и теперь не вздрогнула от внезапного появления.

«Но хеймову лопендру проглядела. Не услышала, не заметила. Зори рассветные, прямо посреди улицы».

Хотелось закрыть лицо руками, но я не могла – оно всё было обмазано притирками Двалира. Хотелось подбежать к тренировочному чучелу, набитому тыквенными корками, и, выпуская ярость, пронзить его отцовским кинжалом пару десятков раз, но и это было мне недоступно – кинжал остался где-то в переулке вместе с лопендрой, да и чего уж говорить о боевых стойках. Я перевела взгляд на замотанную ногу, покоящуюся на валуне передо мной. Из-под повязки выглядывали только кончики пальцев. Я слегка пошевелила ими, и боль в стопе не заставила себя ждать.

– Вот же егоза, – проворчал Чен, усаживаясь рядом. – Не сидится тебе на месте. А зря. Так ведь оно всё быстрее заживёт.

– Это всего лишь укус.

– Прокус…

– Чен, ты что, моя вторая мамочка? Сиди-отдыхай, да? Радуйся, что без ноги не осталась…

– А почему бы и не порадоваться? Вон Борщу – тому мужику, что первый попался лопендре, повезло куда меньше. Только ножки и остались. Может, и рожки где-то валяются, я не искал. Жена, говорят, у него та ещё гульня…

– Пф-ф! – фыркнула я. – Шутить ты так не научился. Да к тому же человек вообще-то погиб. Не особо располагает.

Чен кивнул, не найдясь с ответом, а потом вдруг взял и обнял меня за талию. Легонько, видимо, чтобы случайное движение не отразилось на раненой ноге.

– Я рад, что всё обошлось, Йони, – тихо сказал он.

«Не Гранфельт. Почему он так сказал? Ох, зори…»

А я ведь так и не дала ответа на его предложение.

«Почему он так близко? Сквозь рубашку чувствую тепло его руки и его самого́ – крепкого, надёжного…»

Я чуть тряхнула головой в попытке прогнать неловкие мысли, завязка соскочила с волос, и мои кудряшки непослушно вздыбились во все стороны. Парочка из них угодила в мазь на лице и прилипла. Но я была только рада, что момент был испорчен, потому что ничего так и не решила.

«Неподходящее время для свадьбы, столько всего навалилось».

– Давай я всё-таки тебе свою мазь принесу. – Чен аккуратно подцепил пальцем кудряшку, отлепляя её от моего лица. – Из придорожника. Ты же видела, что у меня всё зажило быстрее, чем у Любима. А ты уже вторые сутки мучаешься.

– Первые из них я и не заметила. Провалялась в беспамятстве.

– Зато всю суету проспала. Даже Тихон Кузьмич самолично приходил на дохлую лопендру посмотреть.

– Чего он там не видел? – небрежно пожала я плечами. – Лопендры ж не редкость.

– Но вам на пути попалась совсем старая особь. В длину аж две маховые сажени и локоть[12]. Странно, что она раньше никого не сожрала, а добралась почти до центра Города.

– Может, и сожрала, да только и мокрого места не оставила.

– В таком случае надо всех горожан пересчитать! – воскликнул Чен, усмехаясь. – Филли будет просто счастлив перетрясти все учётные книги.

– Так он и не будет. На помощника всё взвалит. Вот была бы забава.

Я представила Любима, тонущего в море из книг и бумаг и отчаянно зовущего на помощь.

– Тебе так идёт улыбка, – вдруг сказал Чен.

Под его внимательным взглядом раскосых глаз мне опять стало неловко. На этот раз выручила мама.

– Ребятушки, идите-ка в избу, рогалики подоспели, чаю попьём!

Она на мгновение выглянула во внутренний двор, но я уверена, что от неё не укрылось, что мы сидим так близко друг к другу. Кажется, мне предстоит очередной «разговор по душам».

– Отнести тебя? – Чен перевёл взгляд на мою ногу.

«Этого ещё не хватало».

– Сама доковыляю.

– Мне не сложно…

– Нет. Я не немощь какая-то. Вполне могу дойти сама. Пошли, а то рогалики стынут.

Но Чен на удивление не поспешил на запах сдобы, как обычно поступал.

– Мне надо идти, извинись за меня перед сударыней Хильди.

– Сегодня что, очередная вылазка в Руины?

– Я вечером ещё загляну. – Он неопределённо пожал плечами, игнорируя мой вопрос. А потом быстро прижал меня к себе и поцеловал в макушку. – Выздоравливай скорее!

Я вновь растерялась, не понимая, как реагировать на подобное. Чен вёл себя так, будто мы уже всё обсудили и сговорились о свадьбе. Но ведь этого не произошло… Пока я краснела и бледнела, он лихо перепрыгнул через ограду и зашагал в обход двора в сторону наружней улицы.

– Ну и ладно, ну и пожалуйста! – пробурчала я себе под нос, злясь то ли на себя, то ли на друга.

В кухне было жарко натоплено, несмотря на распахнутое окно. Пока не было дождя, не имело смысла закрываться в четырёх стенах. Мама, раскрасневшаяся и перепачканная в муке, месила у рабочего стола очередную партию будущей выпечки.

– А чего Чени ушёл так быстро?

– Да ему пора… – Я задумчиво откусила рогалик, который мама заботливо приготовила на блюдце, и достала из кармана смятый лист.

– Ты бы не медлила, дочка. Чен хороший мальчик, но и у него терпение не бесконечное. – Мама, конечно же, не могла остаться в стороне от столь важной для неё темы. – Мужчины, они вообще нетерпеливые. Вон твой отец сразу дело так повернул, что или я с ним, или ноги его не будет в нашем доме…

– Это да, – невпопад ответила я. Обычно мне было любопытно слушать мамины рассказы про то, как они с папой познакомились и полюбили друг друга. Но сейчас все мысли были о другом. – Люби́м тоже скор на суждения. Торопится он, скилпад его сожри, торопится!

– Погоди, при чём тут Любим? – Мама повернулась через плечо и уставилась на меня, нахмурившись. – Ты что же, опять с ним хочешь закрутить? Милая, не к добру это. Да и как же Чен?

– Ох, мам, да при чём тут это. – Я вновь с досадой куснула румяный рогалик и отложила на блюдце. – Я же второго дня, до того, как к тёте Авдотье ходили, в кружале была. Любим собирал всех, кто в ночь гибели Глаши присутствовал, да опрашивал. И наш отряд был, и другие.

– А, вот оно что. – Мама помрачнела и отвернулась обратно к тесту. – Не лезла бы ты в это, Йони. Любима сам Тихон Кузьмич сыскарём назначил, вот и пусть разбирается, что да как.

– Да как же не лезть, мам! Как ты можешь так говорить! Ближе тебя да Глаши у меня никого нет… не было. И тем более почти на глазах моих приключилась напасть. Вот жива Глафирка, улыбается да меня подначивает – и вот её нет.

– Ох, зори рассветные, – тяжко вздохнула мама. – Какая утрата…

– И я это так не оставлю.

Я решительно стряхнула крошки, похлопывая ладонями друг о друга, и подтянула к себе лежавшую на столе потрёпанную книжонку. В неё мама обычно записывала рецепты или делала памятки. На верёвочке, вшитой в корешок, болтался маленький кусочек грифеля, за который я и взялась. Открыла книгу с конца и принялась в столбик переписывать имена со своего листочка.

– Что это ты делаешь?

Мама наклонилась надо мной, и щепоть муки с её рук упала на страницу, превратив «Щуку» в «Уку». Я быстренько её смахнула и продолжила выводить буквы.

– Список пишу, – отозвалась я. – Как у Любима. А то записала скопом на листок, по-быстрому, чтоб не забыть – неудобно. А теперь разделить хочу и место под именами оставить для заметок. На этой странице будут все наши, из охотников: дед Каспий, Чен, Ян, Лучезар, Щука и я.

– Йонса…

– Ага, я так и написала.

– Нет же, – возразила мама, – я хотела сказать, что не сто́ит тебе…

– А почему нет? Я сижу теперь дома. С такой ногой по Руинам не побегаешь. Лепить рогалики и плюшки печь? Ты же меня знаешь. Лучше и не браться – не моё это.

– Вот уж точно.

На лице мамы промелькнула мимолётная улыбка. Наверняка вспомнила наши прошлые попытки совместной стряпни.

– Так вот. Что мне точно известно…

Напротив своего имени я написала «Сидела в кладовой с Лило», а напротив других имён – то, что услышала во время допроса Любима. Какое-то время я пыхтела над списком, чуть ли не высунув язык от усердия, но в итоге недовольно отодвинула книжицу.

– Нет, так ничего не выйдет!

– Почему? – отстранённо поинтересовалась мама. Видно было, что она просто поддерживает беседу, а сама витает в мыслях об очередном рецепте.

– Потому что кто угодно может сказать что угодно. Где был, что видел, когда ушёл. И при такой толпе народа сводить концы с концами – ума лишишься. Надо с другой стороны зайти… – Я побарабанила пальцами по столешнице. – Все сошлись, что раз Глашу опутали чёрные нити, то дело в йотунском артефакте. Отсюда нужно плясать. У кого мог такой иметься и откуда, а?

– Теоретически у кого угодно, милая. Вон, например, мальчишки в Руины без спроса сбежали, удаль свою друг другу показать. Да и наткнулись на какой старый схрон!

– Да, но детвора не стала бы о таком молчать. Вести разнеслись бы по Городу. А я уж и не упомню, когда последний раз схрон обнаружили…

– Конечно, не упомнишь. – Мама недовольно поджала губы. – Ты ж совсем ещё крошкой была. Отец твой и нашёл со своими друзьями карателями. Шуму поднялось! Он тогда этим делом не на шутку заинтересовался. Ночей дома не спал, список найденного составлял, даже принципы действия некоторых артефактов записывал, какие удалось раскрыть при помощи какого-то норного, что раньше артефактором был.

– Записывал? – вскинулась я. – А где? Разве после его гибели остались какие-то вещи?

– Да уж давно ничего нет, – горько вздохнула мама. – Сколько уж годочков миновало. Припоминаю я, что книжица у отца твоего была, такая зелёненькая, в обложке из чешуи с брюха скилпада – там он всё и помечал. Но где она… то ли с собой носил, то ли где у карателей осело. Есть же у них в Кремле какие-то кладовые наверняка. Может, там до сих пор и пылится вся та йотунская гадость.

– Если даже и так, то толку от этого никакого. Меня-то и на порог Кремля не пустят, – мрачно подвела я итог.

– А и правильно! Нечего девице делать среди карателей! У них у всех взгляды сальные и никакого почтения к горожанам. Ещё прицепится кто!

Я хитро посмотрела на маму.

– И правда, сударыня Хильди, какой кошмар! Вдруг посватается ко мне негодяй-каратель, а там, глядишь, и дочка народится.

Мама густо покраснела и отвернулась.

– Ну тебя, охальница. Это другое!

Я захихикала, довольная, что удалось и над мамой подшутить, и заодно перевести её мысли в другую сторону. Ведь на самом деле она подала просто отличную идею! Где, как не в Кремле могли храниться старые йотунские артефакты. Наверняка им вели учёт – так можно будет понять, не пропало ли что. А если и не следит за этим никто, то хотя бы станет ясно, кто мог получить к ним доступ. Уж кто попало в Кремль и впрямь не зайдёт и в кладовых шариться не станет. А значит, мне определённо стоит хотя бы попытаться поговорить с их головой, Завидом Климовичем – возможно, он по старой памяти, в счёт прошлых заслуг отца, пойдёт мне навстречу.

Мысли мои прервал стук в дверь. Я начала подниматься, но мама только махнула рукой:

– Сиди уж, болезная, я сама.

Из сеней послышалось какое-то шуршание, тихие фразы, а затем чуть громче донёсся мужской голос:

– Да ненадолго я, сударыня.

– Ну как знаешь. Сапоги только скинь. Нечего мне тут грязь таскать.

Мама вернулась в кухню и зыркнула на меня исподлобья:

– Смотри, кабы от норного ничего не народилось.

– А? – недоумённо вскинула я брови. – Пришёл-то кто?

– Повадился шастать. Я его ещё в прошлый раз приметила. Глазища будто зори рассветные в зиму.

Я обернулась через плечо, уже догадываясь, что за гость пожаловал. Он не заставил себя ждать.

– Доброго денёчка, Йонса… У-у-у, – Лило коротко присвистнул, рассматривая мою замотанную ногу. – Это тебя на охоте так?

– Да типун тебе на язык! – воскликнула мама, берясь за скалку. – Йони годами тренировалась по Руинам лазить. На охоте ничего подобного с ней не случится! Ясно?

– Как скажете, сударыня… Простите, нас не представили. Я Лило, горожанин.

– Ой ли? В прошлый раз, когда ты забегал и Йонсу спрашивал, на тебе рыжая форма норных была.

– Вольную он получил, – вмешалась я. – Недавно выкупился. Так что да, теперь Лило – горожанин. А это моя мама – сударыня Брунхильд. А теперь, когда со светскими расшаркиваниями покончено, говори, зачем пришёл.

Его появление меня разозлило. Стоит его встретить – то с крыши упадёшь, то опоссум заведётся, то Глашку… Лило – будто плохая примета. Я вздохнула. Да и помимо прочего не хотелось, чтобы меня видели такой. Что мне говорить? Что бывалая охотница лопендру-переростка посреди улицы не разглядела? На душе снова стало противно… или стыдно?

Я зло взглянула на Лило, собираясь одарить своим испортившимся настроением и выставить вон. Но он застыл истуканом, пялясь на маму, будто впервые в жизни женщину углядел. Я схватила книгу, в которой вела записи, и шлёпнула ею по Лило. Дотянулась, правда, только до руки, или это он успел разморозиться и вовремя прикрыться.

– Ай! – Лило отдёрнул руку и покосился на меня, потирая запястье. – Ты чего?

– Это ты чего вылупился? – буркнула я и, прищурившись, добавила: – Ну, зачем пожаловал? Рогаликов, что ли, захотелось понюхать?

Он усмехнулся и ответил, но обращаясь не ко мне, а к маме:

– Нет, просто удивился… Имя у вас, сударыня Брунхильд, красивое. Редкое. Впечатляет.

– И то верно, – хмыкнула она в ответ. – Таких на Хейме больше нет. Можешь называть меня Хильди, меня все так кличут.

Мама вернулась к тесту, делая вид, что ей не интересен наш гость. Но мне было совершенно понятно, что после его ухода меня ждет серьёзный разговор. Ещё один.

«Ладно, потом сама выспрошу, чем ему имя Брунхильд не угодило!» – мстительно подумала, а вслух произнесла:

– Ясно, впечатлительный ты наш, давай выкладывай, чего пришёл, пока ещё разок не прилетело.

Лило тут же стал серьёзным, глянул на маму, возившуюся у магопечки. Потом шагнул ближе ко мне и произнёс, понизив голос:

– Мне нужен… совет. Друг у меня заболел. Подскажешь, кто у вас на Хейме хвори лечит? Только чтобы не шарлатан какой.

– А что с ним?

– Да если б я знал, – выдохнул Лило. – Вроде простуды, но не простуда. Парень он крепкий, косая сажень в плечах.

– Пф, – скептически выдохнула я.

– Ладно, почти сажень. Ты дальше слушай. Он как на Хейм приехал, словно чахнуть начал. Бледный, на лице испарина, голова кружится часто. Ты бы его видела – как камень раньше был, а теперь… Истончился весь. Щёки впали, глаза блестят, как у лихорадочного. Я думал, что по невесте Горын тоскует, но вчера…

Он на миг замолчал, будто не решаясь продолжать.

– Что вчера? – Я подалась вперёд.

– Во время смены он упал в гейзерную яму. Там скилпадов чистят – ты, наверное, не знаешь, как в Норах всё устроено. Ну да неважно. Он сказал, глаза на мгновение прикрыл, дурноту переждать, – и уже по уши в вонючей луже.

– Так он норный?

– Ну конечно. Горожанин и сам бы знал, где зелейника искать, – огрызнулся Лило. – Или ты считаешь, что раз норный – то и лечить не надо? Пусть сдохнет?

Я не сразу ответила, обдумывая, как повернуть просьбу Лило себе на пользу. В голове появились смутные очертания одной опасной идеи.

«Зелейничает в Городе только Двалир, это ему кто угодно бы сказал. Но Лило пришёл за советом ко мне. Значит ли это, что ему больше не к кому обратиться?»

– Не в том дело, что я считаю. Просто лечение недешево, даже для горожан. А уж для норного… Ты зелье ему дать хочешь? Имей в виду, зелейник в Норы не пойдёт, даже если гору из талонов посулить.

– Не надо в Норы, Горын у меня пока обретается, – отозвался Лило. – В избе, которую мне выделили. Мне бы понять, к кому пойти и с кем обсудить… ну… варианты.

– Это как раз самое простое. Зелейник есть у карателей, Пантелеймоном кличут, но он не станет норным мараться. Впрочем, он и горожан лечить отказывается. Ещё есть старая Ванда с Цветочного переулка. Она берёт недорого, но зелья у неё все из местных трав, а они… ну сам понимаешь.

– Она больше по женским хворям, – повернулась к нам мама, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору. – Твоему другу наверняка повитуха без надобности. Получается, что остался только зелейник Двалир.

– Сразу предупреждаю, – подхватила я, – характер у него премерзкий даже для цверга. Если он тебя сразу на пороге не загрызет – уже хорошо. Но бесплатно он палец о палец не ударит, не то что советы раздавать.

– Не загрызет, только зубы об меня обломает, – беспечно отмахнулся Лило, но я видела, что в глубине его необычных глаз притаилась тревога.

«Похоже, с талонами у него правда беда. А что, если?..»

– Я попробую помочь, – прошептала я, чтобы мама, вновь отвернувшаяся к печи, не расслышала.

– Чего? Говоришь, могу угоститься? Вот спасибочки! – Лило быстро сообразил и, по-свойски усевшись на соседний табурет, потянулся за рогаликом. Теперь наши лица были так близки, что можно было секретничать без опаски.

– Я схожу с тобой за зельем для твоего друга, – быстро произнесла я, пока не успела передумать. – А в ответ будешь должен мне услугу.