Йонса Гранфельт. Изба Тулуповых, Город, остров Хейм

В сенях я скинула сапоги и осмотрелась, пытаясь понять, куда их поставить, чтобы рыжеватая глина, налипшая на подошвы в Руинах, не замарала всё вокруг. Тётка Авдотья всегда гоняла гостей, заставляла переобуваться в уродливые лапти из высушенных шкур угрей – можно подумать, она лично драила полы в избе, а не приходящая девушка, которая следила за порядком. Впрочем, сейчас нам с мамой даже лаптей не предложили, и я неловко прошлёпала в горницу как была.

Авдотья сидела у пятиугольного окна и будто бы глядела наружу, но вряд ли что-то замечала. Тем более пока мы дошли, на улице уже практически стемнело. Её застывшее лицо искажалось в блестящей поверхности неровного бугристого стекла. Немногие на Хейме могли себе позволить такую роскошь. В нашем доме стояли обычные слюдяные пластины, которые полагалось обновлять раз в сезон.

– Дуня, это мы, – окликнула её мама. Она стремительно подошла к Авдотье и прижала её к груди. – Милая моя, хорошая, ну как ты?

Та позволила себя обнять, но больше никак не отреагировала. Тогда мама засуетилась, стала выкладывать на стол, за которым сидела Авдотья, разносолы:

– Мы принесли с собой немного… Ты не обижайся, понятно, что не до готовки нынче. Вот я рогалики с утра напекла, как Глашенька любила. Мои особые, тыквенные. А здесь вот требуха маринованная, ей закусывать хорошо. И вот ещё, к Фоминым зашла за горькой. За упокой души нашей девоньки…

Авдотья окинула равнодушным взором накрытый стол и молча поднялась, достала из буфета, что стоял тут же у стены, стопки и приборы и снова села. Двигалась она медленно и ровно и казалась неживой куклой, в которой вот-вот закончится завод.

– Благодарствую, что пришли, – проговорила она бесцветным голосом. – Йонса, поди в горницу… – Она запнулась. – Ну ты знаешь, где… Я приготовила лучшие вещи Глафиры на сундуке. Выбери себе что на память.

– Успеется, – проворчала мама. – Давайте-ка сначала по-нашенски, по-бабьему. Горе горькое надо перегорчить да перегоревать.

Она разлила настойку по стопкам и даже мне накапала немного.

– Ну, помянем!

Настойка у Фоминых удалась на славу. Ну или, наоборот, не удалась, я точно не знала, какой от неё должен быть эффект. Но у меня аж слёзы на глазах выступили. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, а мама немедленно засунула туда кусок маринованной тыквы.

– Жуй скорее, а то ещё затошнит, – тихо шепнула она мне, а затем перевела внимание на Авдотью. – Как славно-то церемонию прощания с Глафирой справили. Такие слова Тихон Кузьмич сказал, душевные да верные. И правильно сделали, что Любима сыскарём назначили. Уж он-то не подведёт, разберётся, что за душегуб нашу пташечку посмел на взлёте подбить.

«Да уж, Любим разберётся!» – мысленно скривилась я, но вслух не стала ничего доказывать. Не время и не место.

– Помню ещё, как всей ватагой они по городским дорожкам носились, когда малыми были – Йони, Глаша, Любимка, Чен, Илайка, Яруша… Вот ведь забот не знали ребятишки, юркие как лопендры, смелые, как сами хеймовы демоны.

– Глафира для всех таскала засахаренную морковь, – прошелестела Авдотья, выныривая из своих мыслей, и глаза её влажно заблестели. – Отец её и ругал, и порол, а она тряхнет косами, сверкнёт очами и творит дальше, что вздумается.

– А я вчера заходила в кружало повидать дядю Чеслава, – осторожно добавила я, тоже пытаясь поддержать разговор. – Он с лица спал, бедняга. Ходит мрачнее тучи.

– Да, Чеславушка переживает, знамо дело, – всхлипнула Авдотья. – Хоть Глашка ему и неродная кровь, а всяко с малолетства её пестовал. Нельзя грех на душу брать, да всё же к добру ейного настоящего папашу скилпады пожрали.

– Дуня! – охнула мама. – Да разве ж можно!

Но Авдотья безразлично махнула рукой и опрокинула в себя рюмку горькой. А затем скривилась, будто собиралась заплакать:

– Он ведь только по названию отцом был, Матвей-то. Красавец писаный, каких поискать, даром что норный. Я голову потеряла от его васильковых очей, и только опомниться успела, когда он меня обрюхатил. У меня пузо как на дрожжах растёт, а он с Вандой-травницей загулял, блудодыр пальцем де…

– ДУНЯ! – вскричала мама, не стерпев. – Не при детях же!

Я опустила взгляд и прикусила изнутри щёку, чтобы не хихикнуть.

«Ох, мам, охотники в отряде и не такое при мне выдают. Никто там слов не подбирает!»

– Ты иди, Йони, иди в горничку, куда тётя Авдотья сказала. Отбери вещи, а мы тут с Дуней пока… помянём.

Я послушно оставила их вдвоём, скрывшись в горнице Глаши. Всё здесь ещё хранило её след. Даже запах стоял такой знакомый, сладковато-медовый с яблочной кислинкой и тыквенной отдушкой, как у тех притирок для лица, которыми она пользовалась. Только петуньи на окне поникли, видно, в горестях и заботах их забыли поливать.

Тётя Авдотья и впрямь вынула её юбки да сарафаны и свалила кучей на сундуке и лежанке. Я присела рядом и провела рукой по кумачовой ткани верхнего платья. На Хейме это было обычным делом – раздавать вещи умершего родным и друзьям, а что-то и продавать. Одежда шилась вручную и стоила немало, а уж из таких дорогих тканей, привезённых с материка, и подавно. Но я не могла представить себе, как смогу нарядиться во что-то Глашино. Это почему-то ощущалось словно незримое предательство её памяти.

– Да и куда мне сарафаны носить, – пробормотала я себе под нос, – не на охоту же.

Я нащупала что-то плотное в одной из юбок и сунула руку во внутренний карман. А в нём – свернутый в несколько раз листок, который и привлек моё внимание. Пожелтевший и затасканный, он истёрся в местах сгибов, да и надписи явно были сделаны карандашом и наспех.

– Дрожжи то… свеж… щепоть муска… ст.. ло… саха… – попыталась я разобрать Глашины каракули и вздохнула. – Какие-то рабочие записки.

Я уже собиралась засунуть клочок бумаги обратно, когда взгляд привлекли буквы на обороте, которые складывались во что-то, похожее на «слизе».

– Слизе? Слизень, что ли? Фу, надеюсь, это не тайный ингредиент особого тыквача дяди Чеслава, – усмехнулась я и присмотрелась повнимательнее. – «Зерка… Только в перча… без примес…»? Что за чушь? Не похоже на рецепт или состав.

Повинуясь неясному побуждению, я встала с лежанки и шагнула к Глашиному комоду. Сверху ровной стопкой лежали несколько потрёпанных книг, судя по обложкам – романтические истории, которые она так любила. Но моё внимание привлекли ящики. Я замерла. Тётя Авдотья приготовила вещи, из которых предполагалось что-то выбрать для себя – но это совсем не то же самое, что рыться по ящикам в чужой горнице. С другой стороны – она мне и не чужая, сколько раз я бывала здесь с Глашей. Я закусила губу, размышляя. И наконец решилась – стараясь ступать бесшумно, я подошла к двери и прислушалась.

– Хороша-а у тебя маринованная ты-ыква, Хильди, – донёсся до меня голос тёти Авдотьи. Она слегка растягивала гласные. Да и в целом речь её звучала как-то непривычно, расслабленно, мягко. Видно, настойка Фоминых подействовала. – Такая кре-епкая, хрустящая. У меня-то смо-орщивается всё время в рассоле, паскуда этакая.

– Так тут секретец имеется! – горделиво ответила ей мама. – Надо непременно кусочки на пару минут в кипящую солёную воду опустить, а затем быстро остудить.

– Во-она как! Ну ты мастерица! А цвет-то такой сочный как сохраняешь?

– А это приправы, Дуня. Надо десять горошин душистого перца, щепотку имбиря да мускатного ореха в рассол. И непременно гвоздики, не меньше десяти сухих бутонов. Не жалеть её, хоть она и стоит столько талонов, что просто кошмар!

– Ох, не говори, Хильди, не говори. Соко-олик-то мой так гвоздичную воду полюбил употреблять, что просто разоренье!

– Чеслав-то? Это он правильно! Дело годное, особливо в его-то возрасте. Для желудка она шибко полезная.

Тётя Авдотья неожиданно пьяно захихикала.

– Да Чеслав-то и по молодости до соколика не дотягивал. Он скорее по стати глухарь али тетерев.

– Э-м, а соколик…?

– Ой, оговорилась, замечтавшись, – перебила она маму. – Значит, нужно не меньше десяти бутонов гвоздики? Это на сколько ж – на котелок или на чан?

Я тихо отошла от двери. Судя по всему, маме удалось отвлечь тётю Авдотью от мрачных дум, а значит, ещё некоторое время я могу не опасаться, что меня позовут обратно или уличат в досмотре.

В верхнем ящике комода скрывался девичий бардак: склянки с мазями, фиалы с ароматной водой, пудреницы, костяные гребни… Я провела пальцами по пузатым бокам склянок и грустно улыбнулась.

– Что ж, Глаша, в этом вся ты.

В других ящиках ничего примечательного не обнаружилось – обычные вещи. Зато нижний оберегал милые сердцу тайны. Я уселась прямо на пол и принялась рассматривать Глашины «сокровища». Первым на глаза попался засохший пучок травы, бывший когда-то давно маленьким букетиком из тимьяна и, похоже, мелиссы. Почему-то сразу подумалось на Чена.

«Вот давно бы позвал её замуж, глядишь, и по-другому бы всё обернулось. Какова вероятность, что в тот день и в тот час Глаша, будучи замужем, пришла бы в кружало и попалась бы в чёрные сети?»

Рядом с букетиком лежал небольшой кулёк с белыми семечками. Его я трогать не стала – вдруг это от дикой тыквы, а не из огорода Чена. Левее, под обрывком детского рисунка, я нашла кусок панциря скилпада с круглой дыркой от арбалетного болта – помню, как гордо вручила его Глаше после своей первой охоты, а она лишь поморщилась и пообещала выкинуть эту гадость. Не выбросила, значит.

Сердце защемило от тоски, а на глаза снова стали наворачиваться слёзы.

«Совсем раскисла! Не охотница, а нюня самая настоящая. Возьми уже себя в руки и займись делом. Надо найти проклятого душегуба и скормить его лопендрам».

Я резко задвинула ящик, злясь на себя. Но его вдруг перекосило от неосторожного движения.

«Демоны! Да закройся ты уже!»

Судорожно двигая ящик вперёд-назад, я попутно оглядывалась на дверь – не услышали ли чего мама с тёткой Авдотьей. Но им, кажется, было не до меня. Во всяком случае, всхлипывать мама Глаши перестала, а вместо того заунывно затянула традиционный плач по покойнику, который на Хейме пели на поминках:

Всё же я оказалась упрямее ящика, а потому выдохнула в такт размеренному пению Авдотьи и медленно, чуть-чуть приподняв, полностью его вытащила, отставив в сторону. Заглянула в образовавшуюся нишу и с удивлением обнаружила у задней стенки комода застрявшую книгу. Вытащить её удалось, только отодвинув другой ящик, да и то верхний уголок книги оторвался и остался где-то в недрах комода. Книга оказалась наподобие тех, с которыми обычно ходит Любим, – для учётных записей, только была совсем тонкой, будто из неё половину листов вырвали. Я наскоро пролистала первые страницы, все они были испещрены столбиками дат и цифр, смысл которых был мне непонятен.

– Месяц липень, шестое число – 17 пирогов. Седьмое число – 26 пирогов. Восьмое число – 2 почки и 3 пирога[9]… Что это Глаша взвешивала? – пробормотала я, вчитываясь в строчки. – Словно щепотки чего или пригоршни. Может, для кружала что-то? Приправы?

Песня тёти Дуни наполняла горницу, отвлекая меня. Я перечитала текст заново, а потом заметила, что уголок одной из страниц ближе к концу был загнут – я открыла разворот, на котором оказалась ещё одна таблица, в этот раз по годам, и веса на ней уже были серьёзные: 2 пуда и 6 фунтов, полтора пуда, 3 пуда и полфунта…

– Так, 3 пуда и полфунта[10]. А тут много набралось… Ну не мёду же с дрожжами Глаша в пудах учёт вела?!

В горнице, где сидели мама с тёткой Авдотьей, что-то грохнуло и зазвенело. Я дёрнулась, захлопывая книжицу, и воровато оглянулась на дверь. А затем и вовсе запихала её за пазуху, выхватила из вороха подготовленной Глашиной одежды наугад один из широких сыромятных ремней, которые она так любила, вышла из помещения.

– Что у вас тут разбилось?

Мама споро сметала осколки, а тётка Авдотья так и сидела, растёкшись в кресле, как полуразряженная ящерка-элементаль, и тянула начатую песню:

– Ничего-ничего, кружку со стола смахнули, – негромко произнесла мама с неловкой улыбкой. – Это я, неумеха эдакая. Но оно к счастью, примета хорошая!

– Не видать больше счастья в этой избе, – всхлипнула Авдотья и, оперев подбородок на ладонь, вновь затянула прерванный плач-причитание:

* * *

Когда мы с мамой вышли из избы Тулуповых, время уже перевалило за полночь. Слёзы, разговоры о Глаше и, конечно, настойка Фоминых сделали своё дело – тётка Авдотья уморилась от горя и заснула прямо за столом. К тому времени и дядя Чеслав вернулся из кружала. Он молча подхватил жену на руки, а мы так же молча распрощались. Во дворе и я, и мама, не сговариваясь, шумно втянули ночной воздух.

– Будто вырвались из затхлого склепа, – тихо протянула мама и оглянулась на дом. – Теперь там всё пропитано горечью утраты и тоской. Зори рассветные, ниспошлите Дуняше и Чеславушке сил. – Мама чуть приобняла меня за плечи. – Даже представить боюсь, если бы такое с тобой…

– Со мной всё хорошо, – отозвалась я. – Не переживай.

– Но твоя охота. Не женское это ремесло, Йони.

– Мам, не начинай, – отмахнулась я и пошла вперёд. – Мы это обсуждали демоны знают сколько раз. Зачем снова затевать бестолковый спор?

Мама тяжко вздохнула.

Дорожка, усыпанная гравием, тихо шелестела под подошвами наших сапог. Фонарь у входной двери дома Тулуповых превращал наши тени в длинные треугольники, медленно сливающиеся с темнотой ночи.

Не успели мы миновать перекрёсток, как на лоб мне упала тяжёлая капля.

– Вот же зараза! – прошипела мама, натягивая капюшон дождевика. – Засиделись мы у Дуни. Теперь бы домой успе-э-э-ох!

Я дёрнулась к ней, поворачиваясь и вытягивая руки в попытке подхватить. Но и сама споткнулась обо что-то – впотьмах не разобрать. Руками и локтями я угодила в засохшую ботву и от души ругнулась.

Мама сидела рядом прямо под низеньким заборчиком, огораживающим чей-то двор. У меня аж дыхание перехватило – ещё бы чуть-чуть и мама могла напороться на заточенные сверху панцирные колья. Даже подумать страшно!

– Йони, что это? – мама потыкала пяткой куль, который попался нам под ноги.

Луну скрывали набежавшие тучи, а свет от фонаря у дома Глаши сюда едва доставал, но мне, в отличие от мамы, и этого хватило, чтобы разобрать, что рядом с нами лежит человек. Вернее, только нижняя его часть.

– Демоны брыдлые! – коротко выдохнула я, вскакивая и одновременно выхватывая отцовский кинжал.

– Йони! Прекрати выражаться! Я тебя не так воспиты…

– Тихо!

– Да ты мне рот не…

– Мама, да замолчи уже! – только и успела шикнуть я на неё.

В следующий миг мои ноги словно кнутом хлестнули и дёрнули. Я снова плюхнулась в грязь.

– Йони! – взвизгнула рядом мама.

Без раздумий я резанула клинком, отсекая хитиновое щупальце, обвившее лодыжку мамы, словно живая верёвка.

«Лопендра!»

От забора отделился громоздкий силуэт и издал мерзкий стрёкот.

«Прямо в Городе. Зори рассветные!»

Тварь дёрнула меня к себе, явно намереваясь отужинать новым блюдом. Я извернулась и принялась тыкать в неё кинжалом, стремясь попасть в щель между жёсткими пластинами в области сочленения головы с телом – одно из слабых мест лопендр. Но, на беду, особь оказалась старой и закостенелой, разросшиеся пластины плотно примыкали друг к другу, надёжно защищая тело. Лезвие клинка соскальзывало, не причиняя лопендре вреда, – всё равно что пытаться вонзить нож в камень. Моя нога, обвитая тугими кольцами щупалец, горела и пульсировала. Сотни мелких зазубренных щетинок-иголок уже впились в мышцы, разорвав ткань штанов и кожу.

– Помогите! – заорала мама. – Кто-нибудь! Люди!

– Вот же тварь, – шипела я, не переставая орудовать клинком.

Ещё один отросток удалось отсечь, но боль в ноге полыхала пламенем. С неба зачастили дождевые капли, попадая на кожу и в глаза.

– Мама, беги к Чену! – прокричала я. – Тут не дале… Демоны!!!

От резкой боли в стопе у меня сперва потемнело в глазах, потом покраснело, затем заплясали чёрные точки.

«Она откусила мне ногу, – пронеслась мысль в голове, а по телу разлился жар осознания. – Я больше не смогу охотиться. Не смогу бегать. Не смогу ходить…»

Кровь стучала в висках, вколачивая в меня эти мысли.

«Не смогу. Ничего не смогу…»

– Отпусти мою дочь, урюпа ты мерзкая! – завопила мама, перекрикивая стрекот лопендры. Следом раздался глухой звук удара. А затем ещё и ещё.

Я так и не поняла, как мама сумела оторвать от забора дрын, но теперь вовсю лупила им по лопендре, словно скалкой по фаршу, пытаясь сделать отбивную. Это резко отрезвило меня, вырывая из путаных мыслей. Тварь отвлеклась на маму и повернула тупую морду. Небеса разверзлись, озарившись яркой вспышкой молнии.

Вот он! Тонкий просвет меж пластинок. Я со всей силы вогнала в него кинжал под оглушительный рокот грома.

Лопендра дёрнулась вместе с лезвием, оставляя меня без оружия, застрекотала так пронзительно, что моя голова едва не взорвалась, словно перезрелая дикая тыква. Рядом на колени упала мама, зажав уши руками. Новая вспышка молнии на миг осветила раскрытые жвала лопендры, её нервно бьющее по земле щупальце-верёвку и валяющийся рядом кол от забора. Я подхватила его, оттолкнулась локтем то ли чудом, то ли в агонии вскочила на ноги. Волна демоновой боли не заставила себя ждать. В глазах снова потемнело, но я успела сделать рывок вперёд и вонзить кол прямо в раззявленную пасть, наваливаясь на него всем своим весом. Стрёкот лопендры оборвался, а небо сотряс протяжный раскат грома. Я упала на тварь, продолжая вдавливать кол, и меня окончательно поглотили темнота и тишина.