Лило ХАЛЛА. Городской базар, остров Хейм

Я пробирался между торговыми прилавками, на которых стояли лотки с потрохами: желудочки, куски печени, замоченные в каком-то рассоле мелкие сердечки… Не думаю, что куриные. Куры-несушки на Хейме на вес если не золота, то чистой воды. А тратить последние талоны на требуху из местных гадов мне было и жалко, и противно. Особенно после того, как один из продавцов ленивым взмахом руки согнал с товара парочку мух. Рядом раздался лязг топора, и, резко обернувшись, я успел заметить, как половинка рассечённой чешуйчатой тушки не пойми какой тварюшки плюхнулись под ноги рубильщику. Он не растерялся, быстро подхватил с земли упавший кусок, обтёр о свой замызганный фартук, подул для верности и пристроил в лоток.

– Лило, ты, что ли? – прилетело мне в спину, и я обернулся.

Меня догонял Никодим, мой бывший напарник по сменам в Норах. Выглядел он, откровенно говоря, не лучшим образом. Хоть и сменил оранжевую робу колодника на обычные одежды горожанина, но жизнь для него, кажется, лучше не стала. Лицо небритое и какое-то опухшее, волосы всклокочены.

– Какими судьбами? – Он окинул меня быстрым взглядом. – Разве тебе не положено сейчас скилпадов наскабливать? Али Добран поменял график смен?

– И тебе не хворать, Никодим, – я усмехнулся. – Не в курсе про Добрана – это больше меня не касается.

– Как так?

– Выкупился я на днях, – расплылся я в улыбке и от избытка чувств хлопнул его по плечу.

– Выкупился?! – выпучил глаза Никодим и удивленно крякнул. – Как так?! Я же восемь лет… Восемь проклятых всеми демонами лет, вот этими самыми руками, – он выставил вперёд ладони, с которых так и не вывелась рыжина, а потом безвольно уронил их вдоль тела. – Эх! Что ж… Ну… того… поздравления принимай, что ли. Молодец ты, хваткий парень.

– Угу, – я неопределённо пожал плечами.

– Надобно ж это дело отпраздновать! Приходи вечерять в кружало. Посидим, поговорим по душам. Может, посоветую чего, да и с полезными людьми тебя сведу.

«С теми полезными, от которых у тебя глаза покраснели, да рожа опухла? Вот спасибочки, обойдусь!» – подумал я, но вслух покивал.

– Хорошая идея, благодарю, Никодим! Ну свидимся ещё, сейчас мне пора. – Я показательно потряс у него под носом своей торбой. – Ещё надо докупить кой-чего по хозяйству. А то не избу мне выделили, а какую-то лопендрову нору.

– Да они всегда так… – скривился Никодим. – А улица у тебя какая?

– Вторая Бахчёвая. Крайний дом, – ляпнул я и тут же пожалел о сказанном. Не хватало мне ещё таких гостей привечать.

– А-а, – протянул Никодим. – Знаю-знаю это место. Не очень там. Меня вот тоже на выселках поселили. Четвёртый с краю дом по Обережной. Если в гости надумаешь заглянуть, то по правой стороне улицы иди, другую совсем размыло. Ну бывай!

Распрощавшись с бывшим напарником, я ускорил шаг, выбираясь из мясного отсека. В ушах стоял звон заточки топоров и скрип подпорок, держащих навесы над товаром, а в носу смешался болотистый аромат разделанных тушек и горечь влажного воздуха Хейма.

В овощном отсеке дела обстояли не лучше – пахло отсыревшими клубнями и перегнившей ботвой, но зато товар был по большей части знаком. Я долго и нудно торговался с лавочником, но в итоге стал обладателем нескольких корявых морковок, небольшого мешочка с гороховой крупой, одной луковицы и увесистого кочана капусты. Запихивая покупки в свой баул, я уже предвкушал, как сварю густую капустную похлёбку, но тут же вспомнил, что ни котелка, ни огненного элементаля у меня нет.

– Вот же драный драккар! – ругнулся я, нащупав в кармане дождевика последний талон. – Шваххов Хейм, шваххов Влас! Угораздило же его стать ужином для скилпада. Не мог подождать ещё с месяцок, когда бы я уже убрался с острова.

Так, ругаясь и ворча, я дошёл до перекрёстка. Казалось, здесь даже дышать было легче. Хоть воздух по-прежнему был слишком влажным, зато суета и зловоние Торгового тракта остались позади. Вправо, как гласила выцарапанная на крайнем доме надпись, отходил Мучной переулок. Йонса упоминала, что где-то здесь находится лавка Пахома. Поозиравшись по сторонам, я не нашёл ни таблички, ни какого-либо опознавательного знака, зато приметил девицу, вышедшую из соседней избы со свёртком ткани в руках. Видимо, мне туда. Я протиснулся в узкую неказистую дверь и оказался в полутёмном помещении – хозяин явно экономил на светляках. Прямо передо мной размещался длинный прилавок с засечками в качестве мерной ленты. А весь товар располагался в недрах избы: рулоны тканей разрозненно лежали на полках стеллажей, с другой стороны на крючках висели готовые одежды, а внизу я приметил даже несколько пар сапог.

– Доброго денёчка, уважаемый! – прокричал я в глубину избы. – Это лавка Пахома?

– Она самая, – донёсся скрипучий голос из-за стеллажа. – Обожди минуту.

Ждать пришлось все десять, а потом ещё оправдываться.

– У-у, грязи натащил, – первое, что сказал мне старик, наконец соизволивший выйти к посетителю.

На вид я бы сперва дал ему сотню лет и назвал бы иссохшим мертвяком, но, когда свет лампадки озарил его узкое заострёное лицо, я понял, что передо мной мужчина уже в годах, но ещё и не дряхлый старик.

– Вона чего наследил, тюрюхайло[8] окаянный. Кто убирать-то будет?

– Так на улице слякотно, – обернулся я, созерцая отпечаток подошвы на половицах. – Может, вам коврик у входа постелить?

– Да что ты говоришь? – прищурился Пахом, – Сангонгский длинноворсный выписать?

– Э-эм. Ну хоть тряпку какую, – пожал я плечами. – Сезон дождей начался как-никак.

– Тряпка – это то, что на тебе надето, норный. Надо чего?

– Собственно, мне и надо новую одежду. Я выкупился. Теперь горожанин. Вот и хочется скорее от формы этой поганой избавиться. Рыжий цвет мне не к лицу.

Пахом мимолетно улыбнулся, а его взгляд будто смягчился:

– Что ж, похвально. Новая жизнь, значит. А талоны-то есть? Или всё подчистую за вольную грамоту отдал?

– Один талончик ещё остался… – задумчиво протянул я.

Пахом сухо рассмеялся, но мои мысли мгновенно оформились в весьма перспективную идею, способную забить сразу двух козлов: и одеждой разжиться, и сблизиться с Пахомом, чтобы разузнать что-нибудь по делу.

– А что, если я наймусь к вам на работу?

Смех Пахома перерос в покашливание – он явно такого не ожидал.

– Парень я толковый, рукастый, выносливый, – без зазрения совести принялся нахваливать я себя. – А ещё на тальхарпе умею играть.

– Вот уж диво дивное, – вскинул седые брови Пахом. – На кой мне твоё бряцание сдалось? Иди-ка ты отсюда, мордофиля.

– Это вы зря. Вот только представьте, – плавно взмахнул я рукой в сторону улицы, – идут по Мучному переулку сударушки, да о своих делах думают, или сплетни какие обсуждают. А тут вдруг песня льётся, да такая, что аж за душу берёт. И что они сделают?

– Что?

– Любопытствовать будут! – с энтузиазмом воскликнул я. – Непременно захотят узнать: кто же поёт, где? Вот и пойдут на голос, да и к вам в лавку придут.

– И что?

«Вот же заладил, хрыч дубовый».

Вслух я, конечно, принялся объяснять:

– Так в лавку зайдут, а потом и купят у вас чего-нибудь. Они ж не только на меня смотреть будут, но и наряды заприметят, ткани всякие… Что у вас тут ещё есть? Сапожки, артефакты?

Пахом зыркнул на меня недобро, скрестил руки на груди и скрипуче произнёс:

– Артефакты? Ты какого ляда тут разнюхиваешь?

Я изобразил на лице удивление и аж на шаг назад отступил. Настроение мужика явно стало враждебным, и нужно было срочно исправлять ситуацию.

– Так это о вас же по Городу молва идёт, разве нет?

– Какая ещё молва?!

– Что Пахом-лавочник – великий артефактор!

Он изогнул седую бровь, морщинки на лбу чуть разгладились, давая понять, что лесть не прошла даром и лёд тронулся. Я же вспомнил Гульку-рубильщицу, которая мастка привирать так, что все Норы верили, и пустился вдохновенно сочинять:

– Дескать Пахом, когда в Гарде жил, изобрёл диковину одну, которая глину в златники превращает!

Он аж поперхнулся от неожиданности, сипло закашлялся, да так, что пришлось самому себе кулаком по груди стучать. Эта заминка, видимо, дала ему время прийти в себя после такого заявления и без зазрения совести присвоить себе заслугу, только что мной придуманную.

– А то ж, – усмехнулся он, обнажая желтоватые зубы. – И глину в златники мог. И воду в мёд. Было дело. Меня в Гарде все уважали. Судари со всех концов Гардарики съезжались за моими артефактами. Во как! – Он поднял вверх узловатый палец.

«Вот ж брехун старый».

– Так это вы ж, получается, лучшим артефактором были? – подлил я елея и осторожно добавил: – А как на Хейм-то вас судьбинушка закинула?

Лицо Пахома снова ожесточилось, но в этот раз взгляд его не прожигал меня, а сосредоточился на измерительных засечках на прилавке.

– Нашлись умники. Сперва Евсей подворовывать начал. Потом Феофан, ученик мой, возомнил, что сможет меня превзойти.

«Ученик? Хм, Барятин не писал, что учился у Пахома».

– Вот с того и началось, то одно, то другое, – продолжил Пахом. – Оболгали меня, оклеветали. Сыскари по темницам затаскали… Да чего уж теперь вспоминать-то. – Он махнул рукой и желчно выплюнул: – Барятину, поди, спится хорошо в хоромах да на перинах. Сволота.

– Барятину? А он что сделал? – притворился я, что не сопоставил имён.

– Этот маракуша моё изобретение себе присвоил. Идею украл и схему мою. Быстрее меня, гад такой, артефакт собрал, магией напитал да напоказ выставил. А коли все видали, так как потом докажешь, что блохоловку я придумал, а не он?

– Ох, обидно как.

– Да зло меня взяло! Никак демоны нашептали, ну я и собрал игольчатый трон. Мечтал, чтоб первым на него Барятина и усадили. А иголочек в нём было столько, сколько я златников потерял на сорвавшейся сделке. Каждая бы пронзила плоть, а вместе с кровью из Барятина бы вся дурь вытекла, да и магия заодно. Я бы с превеликим удовольствием наблюдал бы, как он корчится в муках.

«Кровожадности Пахому не занимать, — мысленно присвистнул я. – Но это ведь как раз то, что нужно для дела! Как я удачно в лавку зашёл».

– Но теперь он там в роскоши поживает, а я здесь…

Пахом злобно стукнул кулаком по прилавку.

– Да-а-а, – протянул я, поддерживая тон беседы. – Здесь, на Хейме, ни перин, ни хором. Да даже превратить ядовитую воду в чистую – уже было бы за счастье! А то склизкие угри в Норах – та ещё гадость.

– Не то слово, – согласился Пахом. – Будь у меня магия, я б и не такое мог. Да весь Город бы ко мне в очередь выстроился.

– Очередь? Что, новые ткани поступили? – послышался позади тонкий голосок. – Я первая!

Я обернулся и столкнулся взглядом с девушкой, которую вполне можно было бы назвать миловидной, если бы не мелкие точки-шрамы на левой половине лица. Жить в Городе – не значит быть защищённым от агрессивных тыквенных семян.

– Прекрасно, дорогая сударыня, – широко улыбнулся я, опережая Пахома. – Вот прошу, взгляните на эту полку.

– Вроде бы я уже видела такую расцветку.

– Не может того быть. Это новинка. Посмотрите, какой насыщенный оттенок коричневого…

Спустя несколько минут девица ушла с двумя отрезами ткани, а я самодовольно улыбнулся Пахому.

«И вовсе я не бесполезный, Йонса Гранфельт», – послал я ей мысленный привет.

После такого Пахом точно должен взять меня на работу. А там, глядишь, я чего ещё про Барятина узнаю, да и вообще талоны мне сейчас очень нужны. Продавать ткани да песни петь – это не панцири в Норах шкрябать.

– Ну как? Я принят? – нетерпеливо нарушил я затянувшееся молчание.

Пахом не спеша скатал в рулон остаток ткани и вновь уложил его на полку, аккуратно подправив выбившийся край. Только после этого поманил меня рукой и завёл в комнатёнку за дальним стеллажом. Вместо ожидаемых свёртков тканей или стола с учётными книгами передо мной стоял чан с маслянисто блестящей жижей, в которой плавали, кажется, рыбьи глаза. Или не рыбьи? Рядом с чаном прямо на полу была расстелена ткань и валялась широкая кисть. Воняло всё это добро так, как от столов рубильщиков в Норах, только более сладковато, и от этого к горлу тут же подступил тошнотворный ком.

– Что ж, приступай к пропитке ткани, работничек, – проскрипел рядом Пахом и небрежно подопнул ко мне кисть.

«Да твою ж мать…»

Вонючий жир тёк по пальцам, кисть выскальзывала из рук, ткань то и дело елозила, а я сыпал проклятиями не хуже, чем тыква семенами.

«Шваххов лавочник! Чтоб тебе утопиться в этом чане…»

После нескольких часов, проведённых в кладовой Пахома, я уже стал подумывать, а так ли всё оно мне надо? Самое главное я узнал: Пахом живёт и здравствует, держит лавку, точит зуб на Барятина. Мог ли он каким-то образом сговориться с кем-то из Гардарики – вполне себе. Ведь новые ткани не из воздуха берутся. Значит, есть поставки, привозки, торговля. Надо будет Йонсу поспрашивать, как у них тут происходит связь с большой землёй. Без Власа теперь придётся самому во всё вникать да думать, как побыстрее убраться с острова. Однако новый связной себя пока никак не проявил, но он точно должен быть! Ведь последнее письмо я получил после смерти Власа. Отсюда следовала и ещё одна проблема – как переправить письмо Барятину? Написать-то я его напишу, изложу все мысли про Пахома. Но дальше-то что?

Я кое-как закончил с пропиткой ткани, а затем, под присмотром хозяина лавки и моего положения, исправлял недочёты. Терпение моё в конце концов иссякло. Отбросив кисть, я повернулся к Пахому, намереваясь послать его к швахху на хвост, но…

– Твоя плата на прилавке, – похлопал он меня по плечу. – Хорошо потрудился. Дальше я сам. Надо ткань правильно разложить на сушильне. Тут ведь сноровка нужна, чтоб от запаха и следа не осталось. Но это ничего, со временем научишься.

– Не думаю, что…

– Вот и не думай. Иди, забирай, что причитается. Завтра до полудня мне будет некогда с тобой возиться, а вот как солнце через середину неба перевалит – чтоб был здесь. И запомни, хлопец, я не люблю опоздунов.

Пахом протянул мне ветошь, чтобы я смог обтереть жир с рук, дал ещё несколько напутствий «на дорожку», которые я, кивая, пропустил мимо ушей – скорее бы выбраться из этой кладовой!

На прилавке я обнаружил стопку одежды и лишь один талон.

«Всего один?! Вот же старый скряга! Да в Норах и то за смену больше давали!»

Я покосился на кладовую, откуда доносилось какое-то постукивание и похлопывание.

«Угораздило же связаться!»

Схватив одежду и скрывшись за ближайшим стеллажом, я скинул с себя ненавистную рыжую форму, словно змея кожу, ногой запихнул её под нижнюю полку и наскоро оделся в новое. Тёмные портки и светлая рубаха, выданные Пахомом, хоть и были самые простецкие, но оказались мне впору. Помимо этого, в стопке обнаружилась вторая смена одежды и старенький шерстяной кафтан, с растянутыми локтями и местами проеденный молью.

«Ладно. Хотя бы не замёрзну».

Бурливший во мне гнев немного поутих – хоть и пришлось потрудиться, но я за день разом решил аж три намеченных дела: и про Пахома разузнал, и работёнку нашёл, и одежду сменил. Я вышел на улицу, на которую медленно опускался вечер, вдохнул полной грудью относительно свежий воздух – настроение улучшилось. А когда мимо прошли два карателя, скользнув по мне незаинтересованным взглядом, я и вовсе воспрял духом. Вот что значит быть горожанином!

По Мучному переулку я дошёл до дома Йонсы, потоптался немного под окнами, борясь с желанием постучать и рассказать этой странной девице про свой сегодняшний день. Но мысленно обругав себя за глупый порыв, я двинулся прочь. На следующем перекрёстке я ненадолго остановился, прислушиваясь к грустной песне, лившейся из окон большой избы. Звучный женский голос выводил красивые строки, мелодично растягивая слова и словно наполняя их искренними чувствами. Мне вдруг захотелось взять в руки тальхарпу и тронуть струны, подхватывая тоскливый мотив.

За спиной неожиданно послышалось какое-то нечеловеческое скрежетание, что я аж плечами передёрнул. Обернувшись, я никаких скилпадов не заметил, но тыква, насаженная на невысокий тын вокруг одной из изб, медленно сползла чуть ниже, а потом и вовсе свалилась, разбившись о землю. Раздался стон, и в пожухлой ботве, сваленной под тыном, что-то закопошилось.

Я замер в оцепенении. Хоть умом и понимал, что надо бы убраться подальше от всего непонятного, чтоб как с Власом не вышло, но ноги словно вросли в землю. Через миг из вороха лопухов вскинулась рука, вполне себе человеческая. А следом выкатилась кружка, какие обычно в кружале подают. Я сплюнул под ноги:

– Тьфу, напугал, швахх ты краснохвостый.

– Эй-ей, – простонал мужик, всё ещё протягивая руку в мою сторону.

А потом она безвольной плетью упала обратно в ботву под странный звук – пьянчуга то ли булькнул, то ли всхрапнул.

– Тыквача меньше лакай, глядишь, и до дома бы дополз. Вот же ж придурок.

Я поспешил прочь и вскоре добрался до своего жилища. На стареньком кухонном столе сидел мой исчезнувший опоссум.

– Вернулся, значит. И как же у тебя так получается-то? Я уж думал, всё, каратели меня на потроха разделают. А ты возьми да и испарись, умник.

Я подошёл ближе, намереваясь потрепать его по загривку, но замер, недоумённо вытаращившись на два письма, лежащих на столе. На конвертах значилось, что оба они от Барятина.

– А второе-то откуда? – перевёл я взгляд на опоссума и мне показалось, что зверушка на миг растянула пасть в довольной ухмылке.