Йонса Гранфельт. Кружало, остров Хейм

Неважно, свадьба ли, похороны ли… А жизнь на Хейме продолжала идти своим чередом. Кружало сегодня было забито как обычно по вечерам, словно в нём и не случилось ничего кошмарного всего-то несколько дней назад.

– Ещё тыквача, красотка! – гаркнул из-за спины мужской голос, и я ощутила, как меня сально огрели по заднице. От неожиданности я вздрогнула и резко обернулась, сдвинув брови и уставившись на наглеца, а тот лишь пьяно подмигнул: – Славно Чеслав придумал подавальщиц в портки рядить, любо-дорого посмотреть!

Я прижала поднос с пустыми кружками одной рукой к груди, а второй демонстративно медленно вытянула из сапога кинжал и всадила его в столешницу, совсем недалеко от пятерни мужика. Тот испуганно отдёрнул руку и икнул, воззрившись на изогнутое волной лезвие. Для Хейма оружие весьма необычное, по крайней мере я ещё ни разу ни у кого такого не видела. Но я любила его не за плавность режущей кромки, а за то, что когда-то его держал в руках мой отец.

– Ещё раз протянешь лапы – без пальцев останешься, – процедила я, забрала кинжал, ловко крутанув его на пальцах.

– Ты чевой-то, Михай, – пьяненько захихикал один из его дружков, как только я отошла. – Это ж не подавальщица, а девка из охотничьего отряда! У неё ещё папаша из карателей был, да сдох в Руинах.

– Откуда ж мне знать! – снова икнул Михай. – Ходит тут, еду разносит, филеем своим вертит, я и не глядел ей в морду…

Я только вздохнула, боком пробираясь между плотно составленных лавок. Дядя Чеслав пытался прогнать меня, когда я заявилась вечером и предложила свою помощь в кружале. Оно-то вообще, может, и правильно было – готовить я не умею, на кухне только мешаться буду, розливом тыквача и чего покрепче Чеслав самолично занимался. Но я не ушла, настырно усевшись в уголке, и всё же дождалась своего часа. Когда народ набился в помещение, наполнив его гулом голосов и убийственными запахами, а подавальщицы стали сбиваться с ног, стараясь поспеть за всеми, я молча встала, повязала поверх штанов первый попавшийся под руку передник и стала разносить еду. Дядя Чеслав поджал губы, завидев это зрелище, но ничего не сказал. Да, Глаша этим не занималась, да, подобным её не заменить, но мне хотелось сделать хоть что-то.

«А ещё у меня есть тут и другое дело!»

Когда утром Лило сбежал из моего дома, стоило Любиму заявиться на пороге, последний ещё долго меня мусолил своими навязчивыми вопросами. А откуда вы знакомы с норным? А что вас связывает? А почему он по утрам к вам в дом шастает? Точнее, сам-то Любим заявил, что «опрашивает» меня в связи с гибелью Глаши, ведь я была в кружале, когда всё произошло. Но весь его интерес крутился исключительно вокруг персоны Лило, ну и меня соответственно. Я и раньше-то подозревала, что Любиму нет дела до поиска настоящего виновного – а теперь уверилась окончательно. Так что, вызнав, что вечером он собирается «осматривать место преступления» и «опрашивать» других свидетелей, я не могла не прийти.

К тому времени, как Любим наконец заявился в кружало, у меня уже разламывалась поясница. Никогда не думала, что таскать подносы с напитками так утомительно. Лучше уж в засаде на скилпадов сидеть да нажимать спусковой крючок арбалета.

Длинный, в пол, дождевик сидел на Любиме, надо признать, безукоризненно. Даже распахнутый. Более того, он наверняка специально развязал тесёмки, чтобы войти в кружало, демонстрируя белизну отутюженной рубашки и начищенные до блеска пуговицы. Разве что ссадины на лице и лёгкая хромота выбивались из облика.

Народ разом притих, рассматривая гостя, а затем по залу поползли тихие шепотки.

– Ещё бы цветок в петлицу вставил, ну чесслово. – Я украдкой закатила глаза.

– Да-а-а, красиво бы вышло, – мечтательно протянула стоящая рядом со мной подавальщица Настасья, но тут же встрепенулась: – Чур, я ему тыквач несу!

«Вот же дурында!»

Чеслав поприветствовал Любима и повёл в сторону уборной, туда, где всё и случилось. Не знаю, что уж он там хотел высмотреть, ведь гнилостная вонь йотунской магии давно уже выветрилась. Да и следы, если и были какие, давно затоптали посетители. Наши охотники, да и сам дядя Чеслав уж точно всё там обсмотрели и каждый угол изучили. Так что если у Любима не припасено какого-то магического артефакта, открывающего прошлое, то затея бесполезная, всего лишь бурная деятельность на потеху зевакам. Но другого от Любима я и не ожидала.

Спустя десяток минут и три обслуженных мною столика Любим вышел из уборной, на ходу что-то строча в записной книге. Не мешкая, он направился прямиком в кабинет дяди Чеслава, будто к себе домой. Сам же дядя Чеслав угрюмо поплёлся следом. В какой-то момент и вовсе остановился, опёрся ладонью о стену и принялся расстёгивать ворот рубашки.

Отшвырнув тряпку, которой протирала стол, я бросилась к нему:

– Дядь, ну ты чего, а? Дурно? Может, на воздух?

– Йони, ты иди, может, сама там… – Он махнул рукой в направлении кабинета, за дверью которого скрылся Любим, даже не удосужившись оглянуться.

– Но…

– Настасья мне тыквача плеснёт. Посижу я немного. А ты уж Любиму про Глашу-то сама расскажи, ладно, милая?

– Да он уже утром приходил… – начала было я, да осеклась, глядя на измученное лицо дяди Чеслава.

Злость на Любима всколыхнулась с новой силой. Поманив Настасью и велев позаботиться о дяде, я направилась в кабинет.

– Ну и что ты ему наговорил? – смерила я Любима испепеляющим взглядом. – Совсем ни капли сочувствия нет?

Но он лишь бровью повёл, вольготно расположившись в дядином кресле.

– Меня назначили сыскарём по делу. Если надо задавать вопросы, то я буду их задавать. И раз уж ты здесь, тогда, будь добра, пригласи-ка ко мне Каспия Верховского. Это ведь он обнаружил в уборной жертву?

– Жертву?! – я скрипнула зубами. – У неё имя есть! Гла-ша!

– Глафира Тулупова, я знаю, – Любим вывел в книге какую-то закорючку. – Но оставим сантименты. Раз уж взялась помогать, то пригласи ко мне первого свидетеля. Давай, Йони. Не до утра же нам тут сидеть.

– Да как ты…

– Слушай, всем здесь выгодно, чтобы я быстрее нашёл виновного, не так ли?

– Выгодно – тебе, а мне – нужно. В этом разница.

– Так или иначе, цель у нас одна, – пожал плечами Любим.

Захотелось второй раз за вечер выхватить кинжал из голенища сапога и… И я развернулась, молча вышла за дверь. Дед Каспий, как и другие охотники нашего отряда, сидел за излюбленным столиком. Кроме разве что Чена. Его я обнаружила у стойки, о чём-то беседовавшим с Чеславом. Дядя больше кивал, чем отвечал, отпивал небольшими глотками из кружки и выглядел уже не так сломленно. Что ж, ладно.

– Ну что там? – поинтересовался Щука, когда я подошла к своим. – Что говорит сыскарь?

Лучезар тут же хмыкнул:

– Тоже мне, сыскарь выискался.

– Опрашивать будет по очереди, – не стала я томить. – Дед Каспий, его любимейшество тебя приглашает.

– Ну что же, честь окажем. Ради Глаши-то.

Дед Каспий поднялся, демонстративно повесил арбалет на плечо, затянул лямку, провёл пальцами по болтам на поясе и с воинственным видом прошествовал в кабинет.

– Ты бы приглядела за ним, что ли, – присоветовал Ян и покосился на дверь. – А то, чего доброго, пристрелит сыскаря за неудобные вопросы.

– Да-да, – закивал Щука, – заодно потом и нам расскажешь, чего там он выспрашивает да что записывает.

Любопытства этому молодцу явно было не занимать. Однако он прав. Лучше и мне послушать, вдруг что и правда обнаружится. Я хочу это узнать. Я должна. А потом самолично пристрелю того гада, кто отнял у нас Глашу.

– Верховский зашёл в уборную в одиннадцатом часу обозначенного дня, – бормотал вслух Любим, одновременно занося запись в свою книгу.

Он бросил на меня вопросительный взгляд, но я и не подумала выйти. Наоборот, прошла в кабинет и присела на край подоконника, потеснив горшок с тимьяном. Дед Каспий сидел на лавке у стены, расставив ноги и поглаживая древко арбалета. Любим вернулся к опросу:

– Так, Верховский, зашёл ты, значит, в уборную. С какой целью?

– Фу ты ну ты, ноги гнуты! А зачем, по-твоему, туда ходят-то? – искренне изумился дед Каспий. – Ты нормальные вопросы задавай! Ишь, выискался тут умник.

«Ох, ну сейчас начнётся».

– Надобно бы повторить, что ты и нам рассказывал, – попросила я, пресекая зарождающуюся перепалку. – Зашёл в уборную, а там…?

– Так Глашка там. Металась она от стены к стене. Я ж с неожиданности даже решил, что тыквача она перебрала. Но это только с первого взгляда. А дальше-то ясно-понятно стало, что плохо ей. Вусмерть плохо. То мать зовёт, то бранится неприлично…

– Глаша? Бранится?! – вскинулась я. – Ты не упоминал раньше. Да и странно это. Она в жизни ничего такого не говорила.

– Сам знаю, Гранфельт. Глафира-то у нас была такая вся сударушка. Потому-то и понял я, что дело худо. Она, значит, сначала хрипела «Мама, мама…», а потом как ругнётся: «Вот же с-с-сука!»

– Хватит, Верховский, – поморщился Любим. – Это не имеет отношения к вопросу. Лучше опишите, что она ещё делала.

– Так чего там описывать. Её то в одну сторону мотнёт, то в другую. Хуже недобитого скилпада… Так, – дед Каспий махнул Любиму рукой, – последнее не пиши. Про скилпада. Я это, охотник же.

Он покосился на меня, то ли извиняясь, то ли ища поддержки.

– Дальше, – сухо произнёс Любим, не дав мне и слова вставить.

Дед Каспий переложил арбалет в другую руку и принялся щипать пальцами свои усы. Смотрел он куда-то в окно, поверх моего плеча, но мыслями унёсся в ту ужасную ночь.

– А чего дальше-то… Дальше я Глашку схватил за шкварник, да и в зал выволок, на ногах-то она уже не держалась. На ближайший стол уложил и к стойке отошёл, ну и потом закрутилась суматоха, все забегали, засуетились.

– А чего это ты отошёл? – прищурился Любим. – Сделал своё чёрное дело и в кусты?

– Ты дурной, что ли?! – Дед Каспий аж крякнул от возмущения. – Чего мелешь-то! Отошёл, потому что не зелейник я, лекарствовать не обучен, чем бы я помог. Да и потом воняло от Глафирки йотунской магией, вся нитями их мерзкими была опутана. Я, конечно, в уборной не стал нежничать, схватил как было, но чего ж лишний раз дёргать лопендру за хвост! Вдруг зацепит и меня чёрное проклятье.

– Ну и кто тут мелет ерунду? – прицокнул Любим. – Йотунские нити не переползают с одного на другого, чай, не блохи!

– Так-то оно так, но с демонами шутить себе дороже.

Дед Каспий смачно сплюнул на пол и сразу же затёр сапогом, очевидно вспомнив, где он находится.

– А когда Глафира в уборную-то ушла, помнишь?

– Вот этого не скажу.

– Долго она там была?

– Тьфу, да оно мне надо за девками и их срамными делами следить? Не знаю я.

– Ладно, – вздохнул Любим и с мученическим видом уставился в одну из своих бумажек: – Слушай сюда внимательно, Верховский. Сейчас зачитаю список тех, кто был в тот вечер в кружале. Говори, кого из них помнишь, кто что делал, и кого в списке не хватает.

И Любим стал перечислять имена горожан – кого-то я хорошо знала, а с кем-то и вовсе лично не была знакома.

«Где он взял список-то? Дядя Чеслав, что ли, постарался всех посетителей упомнить?»

Впрочем, скоро стало понятно, что толку от этого опроса мало. На каждое имя дед Каспий качал головой, мол, не видел его, не помню. А под конец и вовсе виновато опустил взгляд к полу:

– Ты это, не серчай, сыскарь. Но мы ж Яромирушку поминали в тот вечер. Много было тыквача-то испито. Да и скорбел я, а не по сторонам таращился.

– Ясно, – подытожил Любим. – Никого не помнишь. И ничего подозрительного ты, конечно, не заметил.

– А вот заметил, – вскинулся дед Каспий. – Заметил! Морду норную заметил, весьма подозрительную! Все бегали, кричали, шум стоял в кружале такой, что в самой Гарде, небось, слышно было. А тот норный зенки распахнул, пялился на Глашу так недобро, словно ему не по нраву, что её спасти пытаются. Как пить дать это он её и укокошил!

Любим радостно оскалился и застрочил в своей книге:

– Значит, Лило Халла… смотрел недобро… стоял… где он стоял, Верховский?

– Дык рядом со мной и стоял! Я ещё его за грудки схватил и кааааак рявкну…

– Ну хватит уже, дед Каспий, – не выдержала я. – Норный со мной в кладовой был всё это время, он никак не мог и тут и там одновременно оказаться.

– А ты, сударыня Гранфельт, не влезай в беседу, – строго одёрнул меня Любим, но глаза его лучились довольством. – Уже про себя всё рассказала. И потом, с каких пор ты стала разбираться в старинных йотунских артефактах, м? Они могут и на расстоянии воздействовать.

– Артефакты? – вскинул брови дед Каспий. – Ты думаешь, Глашку артефактом того?

– Ну не лично же йотун в кружало заявился! – усмехнулся Любим с чувством собственного превосходства. – Их на Хейме уже лет сто как не бывало, а вот их колдовские схроны до сих пор порой находят.

– А, вона чего, – почесал дед Каспий затылок, – ну так-то, конечно, да. Не подумал я что-то.

– Вот поэтому я сыскарь, а ты всего лишь охотник, – тихо пробормотал Любим, склоняясь над записями.

Но я услышала. И стиснула зубы изо всех сил, чтобы не вспылить. Пренебрежение Любима к работе охотников стало когда-то одной из тех соломинок, что переломили хребет скилпаду, то есть нашим отношениям.

«Как был снобом, так и остался. Плевать. Пусть думает, что хочет, лишь бы с Глашиной погибелью разобраться».

Вслед за дедом Каспием Любим по очереди вызывал всех из нашего отряда – Ян, Щука, Лучезар. Но хоть вначале я и воспряла духом – ведь несмотря на раздутое самомнение, Любим и впрямь верно сообразил про артефакты, но после деда Каспия все его расспросы сводились исключительно к Лило – когда он пришёл, что говорил, как выглядел. А я хоть и знала норного совсем недолго, но всем нутром чуяла, что он здесь ни при чём.

А спрашивать, по моему мнению, следовало про Глашу. Тут ведь как получается. Она либо случайно душегубу попалась на пути, либо специально именно её извести хотели. И ещё. Это ж, значит, в кружало кто-то сумел тайком пробраться, пока мы там Яромира поминали, и так же незаметно выбраться. Не из наших же в самом деле её кто-то проклял. Правда ведь? Одним словом, вопросов лично у меня было полно, но Любим встревать в беседы мне не разрешал, спасибо, что из кабинета не выгонял.

Последним из охотников нашего отряда зашёл Чен, и я мысленно порадовалась, что Любим не в курсе про его недавнее предложение руки и сердца. А то с него сталось бы ещё и Чена виноватым выставить, просто от злобы и мерзкого характера.

– Ченглей Хонгуин, двадцати шести лет от роду, охотник… – продиктовал самому себе Любим.

Я перевела взгляд с одного на другого и поняла, что огородные притирки и самодельные посадки Чена явно превзошли по качеству снадобья Двалира. На Любиме свежи ещё были ссадины, а вот у Чена уже практически всё зажило. Даже покраснений не было заметно на его смуглой коже. Похоже, и Любим это заметил:

– Хорошее у тебя здоровьечко, я смотрю. Чем мазал?

Чен пожал плечами:

– Это всё сангонгская кровь, что течёт в моих жилах.

Секрет размятого придорожника он не выдал, а ещё не стал, как другие, присаживаться на лавку – подошёл ближе к столу и принял выжидательную стойку. Такую мы практикуем иногда во время охоты, когда приходится подолгу стоять на одном месте без малейшего движения или шороха. Смотрел Чен в упор на Любима, а я же вдруг ощутила неловкость и захотела стать вторым горшком с тимьяном, а не девушкой, которой сделали предложение и которая тянет с ответом.

Любим принялся задавать вопросы, и неудобное чувство быстро рассеялось, уступив сосредоточенности и недоумению.

– Ты уверен, Ченглей? – Любим в очередной раз устало потёр лоб. – У меня тут чёрным по белому написано, что Настасьи-подавальщицы не было в кружале, когда всё случилось. Она сама так сказала, да и сударь Чеслав Тулупов подтвердил, что она пораньше в тот вечер домой ушла. А ты твердишь – видел её!

– Не знаю, что там кто сказал, – нахмурился Чен, – а мне она крутым кипятком прямо с магопечки заваривала травы для Глаши!

– Может, то не она была, а стряпуха? Или кто-то из посетителей подсобил в суматохе?

– У стряпухи Еремеевны нос как клешня арахны! – гаркнул Чен, вспылив. – Как я, по-твоему, такое могу перепутать?

– А мне почём знать? – заорал вслед за ним Любим. – Этот говорит, того видел, тот говорит, этого не видел… Да чтоб вас всех ветряные демоны… – Он резко замолчал и глубоко вздохнул. – Ладно, Ченглей, на этом всё. А то у меня голова лопнет. Можешь идти.

Чен кивнул и, не говоря больше ни слова, направился к выходу из кабинета. У самой двери он бросил на меня нечитаемый взгляд:

– Идёшь, Гранфельт?

– Не идёт, – вместо меня ответил Любим. – К Йонсе ещё остались вопросы.

– Какие вопросы? Я тебе ещё утром всё рассказала, – напомнила я Любиму, когда за Ченом закрылась дверь. – Давай лучше делом заниматься. Кто там по списку следующий? Мяун? Фрося?

– Ты.

– Я?

– Медальон меня интересует. Тот, который с самого детства при Глашке был. Помнишь такой?

– Конечно, – кивнула я.

– Мы в последнее время с ней мало общались, вот и хочу спросить: она всё так же за него держалась?

– Почему сразу держалась, просто носила, как и всегда.

– Видела ли ты этот медальон в ночь её гибели?

Я вспомнила, как Глаша, сидя за столом, грациозно поворачивалась к Чену.

– Медальон точно был на ней, – вновь кивнула я. – Подтверждаю. А что?

– Не знаю пока. Среди её вещей медальона не было.

– Демоны! – ругнулась я. – Спёрли, что ли, в суматохе?

Любим пожал плечами, а потом встал из-за стола, похлопал себя по бедру, будто разминая ногу.

– Может, ещё попрыгаешь или зарядку сделаешь?

– Сводит от долгого сидения, – пояснил Любим.

«И что? Мне тебя теперь пожалеть? Посидел бы хоть раз в засаде на охоте».

– Двалир говорит, что сосуды пережались крепко, когда меня демон подводный уволок да придавил, – Любим принялся в красках описывать подводную схватку с чудовищем.

Я же в его болтовне слышала лишь горделивость да бахвальство, мол, смотри, какой я герой, от самого демона моря ушёл! Тьфу!

– Так кого звать на допрос? – попыталась я вернуться к делу.

– Хомутовская дальше по списку. Она недалеко от уборной сидела… Но погоди немного. – Любим подошёл ближе, доставая из кармана тёмный фиал. – Небольшой перерыв сейчас не помешает. У меня и правда голова распухла от этих расхождений в показаниях. Да и нога ноет, и кожу саднит опять.

«Сам ты ноешь!»

Он откупорил пробку, капнул пару вязких капель, отдающих цветочным ароматом, и принялся втирать их в ссадины на лице.

– Не поможешь? – Он провёл пальцами по своей скуле и склонил голову так, что видно стало, как царапины убегают дальше к затылку. – Мне без зерцала не с руки.

Я замерла, словно скилпад в засаде. Его светлые волосы упали на глаза, и мои пальцы предательски дрогнули, чуть было не потянувшись поправить, так что пришлось сжать руку в кулак. Должно быть, Любим это заметил:

– Ой, да ладно тебе, Йони. Уж на ваших охотничьих вылазках ты наверняка мужиков из отряда лечила. А я чем хуже? Тем более что ты до меня много где дотрагивалась, помнишь?

На последней фразе Любим понизил голос до интимного шёпота, и я будто на мгновение вернулась в прошлое – в те дни, когда наши встречи затягивались до утра и неизменно завершались объятиями и сладкими поцелуями.

– Йони… – Он потянулся и заправил выбившуюся кудряшку за ухо. – Нам же было хорошо вместе. Ты помнишь?