Йонса Гранфельт. Изба зелейника в Городе, остров Хейм

Я стояла перед дверью, на которой проступали едва различимые контуры змеи, оплетающей чарку.

– Что ж…

Со вдохом я взялась за дверное кольцо, но медлила. И злилась.

«Этот гад даже похороны сумел испортить. Не дал отгоревать по-человечески. Всё на себя перетянул, скилпад гремучий…»

Сердце ныло, душа болела, а в груди клокотала ярость. И тем не менее я-таки дёрнула дверь на себя и вошла в дом зелейника, предвкушая волну брюзжания и нотаций. Старый цверг Двалир был ещё хуже, скареднее и ворчливее своего нелюбимого родственника, казначея Филли. Об их вражде давно судачили в Городе, но мне не было до того дела. Зато в познании строения тела, травоведении и алхимии Двалиру не было равных, по крайней мере на Хейме.

В нос ударила смесь терпких ароматов, неизбежных для такого места. Я потёрла переносицу, подавляя желание чихнуть.

– Явилась, – из кладовой вышел хмурый зелейник Двалир.

Поверх замызганной, когда-то белой хламиды на нём был шерстяной кафтан, запахнутый и подпоясанный незамысловатым шпагатом. На гладко выскобленном лице, которое вполне соответствовало укладу на Хейме, но противоречило цверговым принципам отпускать длинные бороды, отражалось недовольство и краснел отпечатавшийся узор рукава. Похоже, он дремал, а я ему помешала.

– Добрых сумерек, уважае…

– Это тебя теперича послали? – оборвал он моё приветствие, окидывая оценивающим взглядом.

Я кивнула и повторила попытку вежливо поздороваться.

Он вперевалочку просеменил за привалок, преодолел пару невидимых с моей стороны ступеней и встал то ли на подставку, то ли на табурет, чтобы казаться выше.

– Время-то видела? Ночь на дворе. Я сколько тут, по-твоему, высиживать должен? – брюзжал он, а потом зыркнул на меня, хмуря брови. – Ну и где этот слизняк?

– Так вон там, – махнула я назад, в сторону улицы, и кашлянула, прочищая горло, маскируя этим удивление и некую долю удовлетворения.

Никто ещё так открыто Любима слизняком не называл. Но здесь и сейчас мне это даже понравилось, и я сразу прониклась к старику симпатией.

– На улице оставила?! А если дождь ливанёт? А если он промёрзнет? Послали же ко мне такую бестолочь окаянную…

Симпатия быстро улетучилась.

«Это я-то – бестолочь? Демоны ветряные, какая же наглость».

Двалир тем временем прытко соскочил со своей приступки и выбежал во двор. Я в смешанных чувствах бросилась за ним, но помедлила у настенного зерцала. Овальное и вытянутое, оно отражало половину меня, не меньше. Дома у нас такого не было – слишком уж дорогое удовольствие. Приходилось довольствоваться небольшими ручными зерцалами. Так что я не смогла отказать себе в минутной слабости рассмотреть свою фигуру в траурном платье повнимательнее, когда ещё такая возможность выдастся. Даже повертелась немного, то одним боком, то другим, но тотчас же устыдилась – Глаша погибла, а я на себя любуюсь! Тьфу!

Горько вздохнув, я собралась шагнуть за порог, когда в отражении что-то промелькнуло – неясная, смутная тень, я даже и не разобрала, что именно. Но инстинкты взяли верх, и я резко развернулась, выхватывая кинжал, припрятанный в ножнах в складках юбки. Мгновения тянулись, пока я всматривалась в тёмные углы горницы, но там, кажется, ничего не было.

– Наверное, тень от светляка, – пробормотала я, всё ещё не решаясь опустить оружие. – Не ветряные же демоны в избе зелейника прячутся.

– Ну и где? – крикнул в этот момент с улицы Двалир.

Когда я выскочила наружу, он топтался на месте, озираясь, будто ожидая узреть Любима валяющимся у него под окном.

– Там, со стороны побережья…

– Чего?! Ты хоть знаешь, как морская соль влияет на столь хрупкий организм? А в сезон дождей эти едкие примеси…

– Ой, да ничего с ним не будет, – не выдержала я. – Почешется пару-тройку суток, ну покраснеет немного. Тоже мне хрупкий организм.

– Почешется? Покраснеет?

– Основная проблема у него с ногой.

«Да и то притворства больше», – про себя скривилась я.

Двалир развернулся ко мне и уставился снизу вверх:

– С какой ещё ногой?

– Не помню. Вроде левой. – Я пожала плечами. – Или правой.

– Да ты, пустоголовая лопендра, ты хоть знаешь, что у слизней нет…

– Так, давайте без оскорблений. Это уже слишком.

Вовремя послышалось шуршание гальки под подошвами сапог, я облегчённо выдохнула, а Двалир, напротив, будто напрягся. Вскоре на свет, отбрасываемый уличным фонарём, в котором бился пято́к светлячков, вышли две мужские фигуры: одна крепко сложенная, невысокая, а вторая сгорбленная и подволакивающая ногу.

– Всё же левая, – озвучила я очевидное.

– Настойку! Скорее! – выпалил Любим. – От боли, от воспаления, от заразы, от раздражения. Уже готово?

На его вытянутом лице отразилась такая надежда, будто Любиму и правда жизненно необходимо было всё озвученное. Его волосы влажным пучком облепили лоб, скулу пересекали ссадины, будто он проехал лицом по дроблёным ракушкам. Такие же отметины виднелись сквозь прорехи на рукаве траурной рубашки, но больше всего их было на левой ноге, где штанина висела драными лохмотьями.

Чен тоже выглядел потрёпаным, но я-то знала, что он будет терпеть до последнего. Когда он вытащил Любима из воды, мы с Яном бросились к ним. Кто-то из мужчин поспешил помочь Чеславу выбраться из бурлящего вздыбившегося моря.

На берегу началась суета, в толпе охали женщины, раздавались указания то Тихона Кузьмича, то ещё кого-то из Совета. Одни призывали к спокойствию, другие с испугу поминали ветряных демонов и стремились отступить подальше от воды. Кажется, я даже слышала голос деда Каспия, призывающего подстрелить морскую тварь из арбалета. Но одно было ясно: Чена признали спасителем, Любима – жертвой. Я же неудачно попалась на глаза Кузьмичу, и он отправил меня предупредить зелейника, чтоб тот скорее начинал готовить настои для Чена и Любима. Я мысленно подавила в себе порыв оспорить такое решение – не по-людски это, затевать свару на похоронах.

– Двалир! – прикрикнул Любим на зелейника. – Скорее!

Тот и бровью не повёл. Скрестил руки на груди и исподлобья оглядел всю нашу компанию. Чен отпустил Любима и чуть отступил на шаг, всем своим видом показывая, что не будет клянчить у вредного цверга никаких настоек. Любим же напротив, попытался встать ровнее и произнёс тоном, которым зачитывает цифры в учётных книгах:

– Слушай, Двалир, да, я работаю у Филли, но к вашим размолвкам не причастен. Так что опустим предвзятости и необоснованное недружелюбие. Я… вернее, мы пострадали, как видишь. Так что будь любезен, подготовь все необходимые настойки и помазки. Сейчас. Плачу двойную цену.

– Тройную.

Сказав это, Двалир развернулся и направился внутрь избы, по пути окинув меня странным взглядом, который я не разгадала. Следом поковылял Любим, обронив на ходу:

– Уметь надо договариваться, Йони. А то тебя только за смертью посылать.

Я охнула, пошатнувшись: будто случайно оступилась, а на деле же выставила ногу вперёд, так что Любим, запнувшись, щучкой перелетел порог избы зелейника и растянулся на полу. Чен вмиг оказался рядом и шустро захлопнул дверь, отсекая от нас брань Любима.

– Изящно, – улыбнулся он мне, но тут же поморщился.

В свете уличной лампадки я видела, что кожа на лице Чена пошла красными пятнами.

– Может, тоже настойку купим?– обеспокоенно предложила я.

– Да вот ещё. Платить втридорога за то, что у меня в огороде бесплатно растёт. Обойдётся. Пошли отсюда.

Чен подтолкнул меня в спину, и мы зашагали в сторону его дома. Он был крайним на Мокрой улице, которая упиралась в Боярский тракт. На перекрёстке мы, не сговариваясь, остановились и взглянули на широкий, слаженный из добротных панцирей дом Глаши. Сквозь окна лился свет лампадок, внутри мелькали тени. Ветер доносил запах ладана и отголоски заунывных песен.

– А она их так ненавидела, – вдруг сказал Чен.

– Кого?

– Поминальные песнопения. Помнишь, как дядька Понтей преставился, кум тётки Авдотьи?

Я невольно усмехнулась, когда перед внутренним взором вспышкой пронеслась полная негодования Глаша, которую мать заставила быть запевалой на том поминальном ужине.

– Ох, как же она потом ругалась!

– Да-а-а, – со вздохом протянул Чен. – В этом вся Глаша… Была.

И мы оба замолчали. В груди снова всё сжалось, к горлу подступил ком. Я резко развернулась и, подхватив Чена под руку, потянула его скорее прочь.

Оставив позади Боярский тракт с домом Чеслава и Авдотьи, мы оказались у дверей Чена. Домишко его был самым простым, как и наш с мамой. Но если у нас на заднем дворе располагалась широкая площадка с чучелами для тренировок, то у Чена ступить было некуда. Честно говоря, я всегда с опаской ходила среди всех этих самодельных панцирных навесов, держащихся на хлипких подпорках; желобов, идущих от пристройки, в которой стояла ёмкость с угрём из реки Ивинг. Чтобы не таскать воду из городского резервуара, Чен решил использовать у себя ту же методу очищения воды от едкости, что применяли в Норах.

Меня всегда удивляло, что среди изнурительных тренировок и охотничьих вылазок он находил время для посадок. Но эта его отдушина была весьма полезна. Мама частенько покупала у Чена пряные травы для выпечки. Из Гардарики их выписывать было дороговато, да доставлялись они уже засохшими и порой и вовсе заплесневелыми. Чен же отдавал нам почти даром пучки, рассаженные по плошкам. Так травы ещё долго стояли на нашем подоконнике. В жаркое время в огороде Чена вырастали мята, тимьян и розмарин, а к началу сезону дождей созревали пузатые рыжие тыквы, самые настоящие, домашние. Он их особенно обожал: добавлял и в суп, и в кашу, даже настаивал спотыкач не хуже, чем подавали в кружале. И, конечно, приносил моей маме. Из-под её скалки выходили яркие жёлто-оранжевые печеньки, похожие на маленькие солнца, что радовали жителей Хейма в сезон дождей.

Мы как раз пробрались мимо тыквенной гряды. В сгустившейся темноте ночи угадывались очертания округлых боков. Сверху, как и везде, громоздился навес, а я чуть не угодила сапогом в канавку, отводящую прочь дождевую воду.

– Гранфельт, смотри под ноги, – беззлобно произнёс Чен, подхватывая меня под руку. – Попортишь систему, останетесь без тыквенного печенья. Сударыне Хильди я так и скажу, что ты виновата.

– Да тут у тебя демон ногу сломит. Куда можно наступать, куда нет. Хоть бы дорожки ровнее сделал.

– Как раз думал на досуге об этом. Даже план расчертил. Как думаешь, тропинки лучше мульчой застелить или всё же засыпать панцирным щебнем?

– Ох, избавь меня от этого. Ты же знаешь, я в кинжалах смыслю больше, чем в огородничестве.

– А могла бы поучиться…

Мы оба знали, что наша небольшая перепалка – это лишь способ не думать страшном, о том, что происходит сейчас в доме на Боярском тракте, о той, что теперь осталась навсегда в прибрежных водах.

– Вот, пришли, – Чен остановился возле одной из грядок. – Не могла бы ты…

Я присела и ухватила мягкие листья:

– Просто оторвать? Или с корнем?

– Только листья. Набери десяток-другой.

Ответы Чена становились односложнее, а это означало лишь то, что ему становится хуже, больнее. Но он, конечно, никогда об этом не скажет.

Собрав листья, мы вернулись в дом. Я скинула ткань с лампадки, и светляки тотчас забрезжали тёплыми отсветами. Чен, тяжело опустившийся на стул, выглядел плохо. Губы припухли, как и нос; веки заплыли, отчего его и без того узкие глаза и вовсе превратились в щёлочки. Неровные покраснения покрывали его лицо, руки, убегали под ткань рубашки. Я была уверена, что это всё сейчас жутко чешется и болит.

– Мда-а. Красавчик, ничего не скажешь. – Покачав головой, я собралась промыть и подготовить собранные листья. И только теперь их рассмотрела: – Это что, щавель? Пирожки-то с ним получаются отменные, с кислинкой.

– У твоей матери плохих пирожков не бывает, Гранфельт. Тебе бы поучиться и печь, и в травах разбираться. Это придорожник вообще-то.

Я представила Чена, облепленного листьями, и скептически хмыкнула.

– Что? – озадачился он.

– Лучше бы зелья у Двалира купили. Надёжнее как-то.

– Цверг этот… Идёт в сапогах, а след – босой.

– Чего?

– Хитрый уж больно, говорю. Обсчитает, как пить дать, – покачал головой Чен и принялся раздавать указания: – Ты листья разомни, чтобы сок вышел, да водички капни. Так, ступка у меня вон там, на средней полке…

Я взялась за дело, но ворчать не перестала:

– У нас дома есть небольшой запас нормального зелья, ещё в том месяце мама у Двалира прикупила. Лучше бы ко мне пошли. Нет ведь, ты ж упрямый… – я вздохнула и замолчала.

Вскоре зелёная кашица была готова, и я принялась обмазывать ей Чена. Нам не раз доводилось помогать друг другу, на охоте ведь всякое случалось. Перевязать рану, сделать компресс от ушиба, промыть ссадины – обычное дело.

Но не сегодня.

Я не могла взять в толк, почему чувствую себя неловко, отчего кончики моих пальцев подрагивают от прикосновений к коже Чена.

«Всему виной горе. Глаша, похороны… Как тут рукам не трястись?»

Однако было и ещё что-то неуловимое. Что-то во взгляде Чена. Он смотрел так, будто впервые меня увидел, словно изучал каждую черточку моего лица и что-то замышлял.

– Чен?

– Мм?

– Может, тебе тыквача плеснуть? Снять напряжение. А то ты какой-то…

– Красивая ты, Гранфельт, – задумчиво изрёк он, оборвав меня.

– А ты, похоже, ядовитой воды нахлебался. Хватит пялиться, лучше голову наклони, я тебе шею намажу.

Но вместо этого Чен перехватил мою руку, вляпываясь в толчёный придорожник, и переплёл наши пальцы. Зеленоватая жижа заструилась по коже. Я попыталась отдёрнуть руку, но он удержал, привлекая меня ближе к себе:

– Жизнь такая короткая, Гранфельт, давай поженимся?