Йонса Гранфельт. Мост Костей, остров Хейм

К Мосту Костей мы прибыли вовремя. Исполинскин рёбра пиками торчали над водой и уходили вдаль, к большой земле. Волны ревели и пенились вокруг взмывающих к небу костей, закручиваясь барашками. Небо заволокло набухшими тучами, готовыми вот-вот излиться на нас едкими каплями дождя.

Народ потихоньку собирался, толпясь на берегу, и это злило. Не столько все они знали Глашу, сколько пришли поддержать дядю Чеслава, входящего в Совет Города. Хотя поддержать – тоже не верное слово. Выслужиться, отметиться… Это было ясно по тихим перешёптываниям собравшихся:

– Кабы Чеслав с горя лютовать не начал…

– Интересно, а он закроет кружало на время траура?

– Из-за него дочку-то прирезали. Точно тебе говорю. Уж больно высоко Чеслав поднялся…

Мы с мамой протискивались вперёд, где у самой кромки воды на большом отрезе серой ткани лежала Глаша. Как и положено, её спеленали с ног до головы, полностью скрыв от взглядов. Серое тело на сером покрывале. Вокруг на ткани россыпью лежали соцветия розового тысячелистника и лиловых эхинацей. Их принесли те, кто побогаче, кто мог позволить себе содержать сады – в местных условиях это было сделать крайне трудоёмко и весьма затратно. Мы с мамой держали в руках веточки розмарина и чабреца, которые выращивали на подоконнике как один из секретов ароматной выпечки.

– И что теперь будет? Кого Чеслав вместо Глашки на должность назначит? – тихо шепнула одна впередистоящая женщина другой.

– А ты, небось, уже талоны подсчитываешь, наряды в пахомовой лавке выбираешь да красоткой холёной себя мнишь? Губу-то закатай. Если кого и назначат, то явно не тебя…

Я не выдержала и грубо отпихнула говорившую локтем. Вторая женщина тоже ахнула – это мама ей на ногу наступила. И я знала, что специально.

Как же это мерзко, обсуждать талоны и должности, когда Глашу ещё даже волнам не предали! Да и было бы за что спорить, Глаша ведь работала учётником по сырью для тыквенного спотыкача. Всегда жаловалась, что цифры и склянки с дрожжами ей скоро во сне сниться будут. Я как наяву увидела её нахмуренное лицо и поджатые в недовольстве губы.

«Больше не увижу уже. Теперь только так, в воспоминаниях».

Долгих речей на прощании держать не полагалось, это всё позже, на поминках. И хорошо, я бы не хотела перед всеми глотку драть. Всё что до́лжно быть сказано, с глазу на глаз скажу. Но позже, сейчас родителям Глаши не до моего горя – своё бы сдюжить.

Дядя Чеслав и тётя Авдотья, мама Глаши, стояли чуть поодаль от людей на берегу. Моложавое округлое лицо сударыни Авдотьи за одну лишь ночь осунулось. Всегда стройная, с прямой спиной и горделиво поднятой головой, она казалась мне в детстве прекрасной сказочной царицей. А сегодня она стояла, сгорбившись, и потерянно озиралась по сторонам, словно не до конца понимая, что происходит. Чеслав поддерживал её под локоть, то и дело легко поглаживая по руке, но взгляд его был направлен на спелёнутый серый свёрток у кромки воды. Рядом с ними неловко топтался Щука, и ветер доносил до меня его сбивчивые соболезнования.

– …хоть и не были сильно дружны, вот. Да. Но, стало быть, всегда чем смогу помогу.

«И этот туда же! — я поморщилась. – Толком не знаком с семьёй, а уже выступает. Вот индюк! Поделом тебе нос разбили».

Чеслав ровно кивал словам Щуки, а Авдотья и вовсе никак не реагировала. Так что он окончательно смешался, шагнул в сторону и растворился в толпе.

Мы с мамой положили веточки возле Глаши и встали в первом ряду у изножья покрывала. Дядя Чеслав перехватил мой взгляд и снова коротко кивнул. Подходить ближе и мяться, подбирая нужные слова, мы с мамой не стали, ведь никакими речами не выразить ту боль, что теперь разъедала наши сердца.

«Глашка, ну как же так вышло?»

Я почувствовала, как щиплет в носу и снова подступают слёзы. В этот момент мою ладонь крепко сжали.

– Чен… – выдохнула я, обнаружив его рядом.

– Будь сильной, Йони, – шепнул он мне. – Глаша бы точно не хотела прилюдных соплей. Ты же её знаешь.

Я выдавила из себя подобие улыбки.

– Сейчас всё начнётся! – негромко произнесла мама.

Но вперёд неожиданно вышел Тихон Кузьмич – жилистый, крепкий старец, избранный на этот год головой городского Совета.

– Примите мои соболезнования, – сперва он обратился к безутешным родителям: – Чеслав. Авдотья. Это тяжёлая утрата для нас всех…

Тихон Кузьмич похлопал по спине дядю Чеслава, а затем повернулся к толпе.

– Люди Хейма, – зычно начал он, и народ притих, прислушиваясь. – Край наш суров, и жизнь непроста. Но мы всё ж стараемся с честью встречать невзгоды. Немало душ губят мерзкие панцероиды и ядовитые дожди, скудость припасов и бурление горячей крови, но с этим бороться нет смысла, как с самой природой. Но когда злодеяния среди белого дня происходят над невинными, да на глазах у друзей и родных, да при помощи проклятых чёрных нитей – стерпеть такое невмочь. Так что в гибели девицы Глафиры Тулуповой будет разбираться назначенный сыскарь и отчитываться перед Советом.

Толпа заволновалась, зашумела. Громко и открыто никто не высказывался, но между собой не стеснялись.

– Ты ж говорил, прирезали её в пьяной потасовке! – прошептал кто-то позади. – А оно вона как, нити чёрные, Кузьмич говорит!

– Ишь ты, нити, сыскарь! – едко процедил другой голос. – Кабы не дочка Чеслава померла, так и плюнули б. Под Тихий холм скинули б тело, да всё на том. У моей соседки сына на охоте задрали, и хоть бы кто почесался! Ни Ждан, голова их охотничьего отряда; ни Завид Климыч из карателей; ни сам Кузьмич. А уж соседка их всех оббегала, пороги обивала – без толку. А тут, вона, сразу всполошились. Тьфу!

Но Тихон Кузьмич, словно не замечая бурления, продолжал:

– А сыскарем по поручению совета назначаем Любима Жи́харева…

«Чего?!»

Мы с Ченом удивлённо переглянулись.

– …который ныне состоит помощником при казначее Филли. Любим – парень молодой, но толковый и дотошный.

«И заносчивый засранец».

Народ немного расступился, и кто-то подтолкнул вперёд Любима, стоявшего в задних рядах. Унылый серый цвет траурного кафтана совершенно ему не шёл, о чём он прекрасно знал. Наверное, именно поэтому на лице его застыло выражение искренней скорби – ведь Глашу он на дух не переносил, уж я-то знала. Впрочем, это сыграло ему на руку. В очевидной печали и изумлении от назначения, он шагнул вперёд.

– Надо значит надо, Тихон Кузьмич, – и Любим отвесил уважительный поклон. – Приложу все усилия, чтоб не оплошать. Дело важное!

Голова Совета одобрительно кивнул и огладил куцую бородку, а затем по-дружески сжал плечо Чеслава и кивнул на один из углов покрывала.

– Пора, – весомо произнёс он, перекрывая болтовню, перешёптывания и шушуканья толпы, которые понемногу становились громче.

Авдотья скорбно взвыла, наконец очнувшись от своего забвения, а я с силой сжала ладонь Чена. Но грядущее неизбежно, и нам лишь оставалось смотреть, как дядя Чеслав принял из рук одной горожанки специальную форму, сшитую из джутовой ткани с жировой пропиткой, не пропускающей воду до поры до времени. С кислым лицом Любим протянул руку и взял такой же комплект. Я была готова поставить сотню талонов на то, что он и близко бы к воде не подошёл. Но новое назначение обязывало проявить твёрдость и участие. Другими двумя добровольцами вызвались Чен и Лучезар.

Стянув у шеи завязки защитной формы, так что остались видны только их лица и кисти рук, они подняли покрывало с телом, взявшись за углы. Часть цветов опала к их ногам и была затоптана. Но они упорно шли вперёд сначала по песку, по бутонам, а затем по холодной воде. На Хейме иначе нельзя: сколько ни закапывай в землю – местные твари разворошат могилу и обглодают всё до косточки. Невозможны были и похороны на плотах, опущенных на воду и подожжённых горящими стрелами, как делали в соседней Грантланде. Крепких деревьев на нашем недружелюбном и суровом острове не росло. Старики рассказывали, что одно время люди пытались использовать панцири скилпадов, но первая же волна опрокидывала их, сводя на нет весь обряд. Поэтому теперь тела просто предавали воде у Моста Костей, относя подальше от берега. Но подобные похороны скорее редкость – проводились лишь по желанию и возможностям скорбящих родственников. Чаще же последним приютом умершему становились едкие ручьи под Тихим холмом.

За мужчинами змеились веревки, свисающие с поясов и другими концами обязанные вокруг костяного столба – страховка, чтобы их не унесло волнами. Начинался сезон дождей, а потому море разбавлялось едкими притоками и волновалось сильнее обычного, норовя сбить с ног. Вслед за процессией на волнах покачивались цветы и травы, смытые с покрывала. Толпа дружно охнула, когда Любим едва не упал, наступив на скользкий камень. Но обошлось.

Вскоре мужчины добрались до двух костей, торчащих над поверхностью на пару косых саженей. Вверху рёбра древней твари схлестнулись так, что получилось подобие врат. Чеслав свободной рукой дотронулся до кости и замер, вознося молитву зорям и рассветам, но до нас лишь долетали лишь обрывки слов. У меня внутри всё сжималось от тягучей печали, и я подняла взгляд в хмурое небо, которое, казалось, скорбит вместе с нами.

Когда всё было сказано, мужчины слаженно направили покрывало с телом сквозь врата, отпустив края. От резкого движения Любим всё же не удержался и с головой ушёл под воду.

«Скилпад неуклюжий! Такой момент испортил!»

Женщина, раздававшая форму, испуганно охнула. Справа от меня глупо хихикнула Настасья-подавальщица. Любим на поверхности не показывался, и толпа начала громче перешептываться. Чен нырнул следом, Лучезар разгребал воду руками – там явно что-то случилось, но с берега видно не было. Лишь дядя Чеслав остался неподвижен. Он так и держался ладонью за исполинское ребро и смотрел, как волны уносят Глашу.

– Тащите! Тащите их обратно! – скомандовал Тихон Кузьмич.

Несколько мужчин отделились от толпы и схватились за верёвки, резкими движениями подтягивая к себе. Одна из верёвок вытягивалась быстро, слишком быстро. И вскоре на поверхности показался свободный её конец.

– А Любим-то где? – выскочил вперёд Филли. Он вытягивал шею и нервно теребил бороду, но из цвергова роста, похоже, вообще ничего не мог рассмотреть.

– Демон! – крикнул кто-то в толпе. – Смотрите, хеймов демон!

Все взгляды устремились к морю, где за костяными воротами вздыбились волны, среди которых мелькал огромный ершистый гребень, стремительно закручивающийся вокруг Глаши. Ещё миг – и на поверхности воды яркими лиловыми пятнами остались покачиваться лишь цветы эхинацей.