Лило ХАЛЛА. Норы, остров Хейм

Глаза горели, словно в них ветряные демоны Хейма песка насыпали. Да ещё и щипали, стоило мне начать их тереть. Но удержаться было практически невозможно – по сути, мне так и не удалось поспать прошлой ночью. Сначала Влас так по-идиотски сдох в Руинах, потом пришлось побегать, чтобы найти Йонсу в Городе… Не мог же я, в конце концов, заявиться в Норы с карательским опоссумом. Потом та девица померла в кружале, а меня охотники заперли в кладовой, пьяные тупицы! Залили себе все мозги тыквачом – каким образом я мог приложить руку к её смерти, если всё время, пока ту корёжило, мы с Йонсой в кладовой разговаривали?

В Норы я приполз уже под утро, да ещё и в компании двух охотников – они с мрачным видом проводили меня, как будто я мог куда-то деться с проклятого острова! Я на минуту сомкнул глаза у себя в спальном отнорке, как уже Устина стала дёргать меня за ногу.

– Лило, ты встаёшь? – Её голос ввинчивался мне прямо в мозг. – Скоро первый луч, Лило! Опоздаешь на смену!

С недовольным стоном я выполз из своей дыры и рухнул на пол, как мешок с панцирными опилками, не сказать бы что пожёстче.

– Кажется, кто-то веселился всю ночь? – подняла Устина бровь.

– Когда кажется, руну Ансуз[5] вспоминай! – буркнул я и поплёлся в умывальню как есть – сил не было даже чтобы переодеться.

У жёлоба с водой никого уже не было, я ощупал на себе тунику и с облегчением выдохнул – пачка с талонами, которую я вчера засунул за пазуху, была на месте. Там же ощущался и кусок твёрдого сыра, умыкнутый из кладовой. Деликатес по меркам Нор, хотя прямо сейчас аппетита он не вызывал. Спать хотелось куда сильнее, чем есть.

Я оттянул тунику пошире и, не вынимая талонов на свет, быстро их пересчитал.

– Так, если сложить с теми, что уже отложены у коротышки казначея, выходит… Швахх! Не хватает!

От злости я пнул водосточный жёлоб и тут же взвыл, хватаясь за ушибленную ногу.

– Скальдов скальп!

– Не бузи, Лило. Ноги тебе ещё сгодятся.

Я резко обернулся на голос. Вальяжно привалившись спиной к стене, за мной наблюдал Горын.

«Проклятье! И давно он тут? Видел ли?»

Напарник был уже умыт и собран. Казалось, даже рыжая форма чистильщиков на нём сидела как-то по-особенному, аристократически, что ли. Будто вместе с Горыном на остров прибыл его личный камердинер, который стирал и утюжил ему одежду. Конечно, ничего подобного не было, а излишняя опрятность в таком дерьмовом месте только раздражала остальных. И меня в том числе.

– Чего тебе? – буркнул я вместо приветствия.

Я подставил ладони под струи воды, набрал пригоршню и принялся полоскать рот. На вкус вода сегодня была особенно мерзкая – с горьким привкусом и каким-то болотным гнилостным душком.

– Первый луч скоро, – хрипло отозвался Горын за моей спиной и закашлялся. – Опоздаем – талоны вычтут. А тебе их и так не хватает, судя по всему.

Я поперхнулся, проглотив воду.

«Он всё видел!»

И в тот же миг что-то упало мне на голову и сползло за пазуху, прямо к заветным талонам. Что-то мокрое, скользкое и… извивающееся?

– Что за?.. – заорал я, оттягивая ворот, пытаясь заглянуть под тунику. – А-а-а! Змея!

Меня бросило в пот от ужаса и омерзения, и оттого снять одежду с первого раза не получилось – голова застряла в пройме, а скользкую тварь я, наоборот, стряхнул пониже, и она завозилась по груди, оставляя мокрые и мерзкие следы на коже. Я завопил и наконец содрал проклятую ткань, которая при этом, кажется, затрещала. Отбросив тунику в сторону, я отпрыгнул и стал лихорадочно озираться, чем бы прикончить эту тварь, но в умывальне не было ничего подходящего.

Зато Горын совершенно не растерялся. Он присел на корточки у брошенной на пол туники и преспокойно запустил внутрь руку.

– Не лезь к ней, вдруг ядовитая! – воскликнул я. – Сейчас… Сейчас, погоди, сбегаю во двор и притащу какой-нибудь кусок панциря, чтобы её пришибить.

– Да чего ты всполошился-то? – басовито хохотнул Горын и вытащил из ткани странное извивающееся существо. По его длинному телу, словно у змеи, сверху и снизу вдоль хребта тянулось что-то вроде плавника. Да и морда больше походила на рыбью, хотя, когда тварь ощерилась, в открывшейся пасти стали видны мелкие острые зубы.

– Что это? – выдохнул я, пытаясь успокоиться. Очевидно, существо не было опасно, раз Горын спокойно держал его рукой, а затем просто взял и… закинул в жёлоб с водой. – Эй, ты что творишь? Зачем его в умывальню бросил?

– Ты что, никогда раньше не видел угрей, Лило? Они часто встречаются в пресных озерах по всей Грантланде, и здесь на Хейме тоже есть, правда, позубастее – в реке Ивинг водятся.

Я передёрнул плечами.

– Руны священные, ну и мерзость эти ваши угри! Погоди, а здесь он как оказался? – Я задрал голову и уставился на стену, из щелей которой слабым водопадом стекала вода, которой мы все умывались. – Я ж наклонился, чтобы прополоскать рот, а он… прямо мне на макушку…

Горын покачал головой и встал, слегка пошатнувшись, а затем сунул мне в руки полотенце, которое всё это время висело у него на плече.

– Утирайся, опоздаем.

Признавая его правоту, я кивнул и стремительно натянул чуть влажноватую тунику, потуже подпоясался, чтобы из-за пазухи не вывалился сверток – оставлять талоны в шкафчике я, конечно же, не собирался. Неудобно тащить всё с собой на смену, но в такую рань ни казначей, ни его помощник в Норах не появлялись, значит, придётся разыскивать их позже.

В гейзерный зал мы вбежали последними, когда первый луч играл в отражениях зеркал, а староста Добран уже закрывал учётную книгу. Он окинул нас хмурым взглядом:

– По талону долой.

– Да мы же на минуту всего опоздали, – возмутился я.

Добран пожал плечами, мол, сами виноваты, и сделал пометки в книге, буркнув:

– Каждый делает свою работу.

Отметившись, мы с Горыном встали у нашей лужи, куда носильщики успели сгрузить очередной панцирь. Водя щёткой по его боку, я склонился к напарнику:

– Надо кому-то сказать, что в водном хранилище завелись угри. Кто знает, что они там могут прогрызть. Да и вообще… Что-то я сразу подрастерялся из-за вычета талона. Ладно, во время перерыва поговорю с Добраном, чтобы он…

– Он в курсе.

– Что? Ему уже кто-то сообщил про угрей? Я не первый, на кого эта гадость вывалилась из щелей в стене?

– Лило, почти начался сезон ядовитых дождей, – невпопад ответил Горын.

– Да, я заметил. И вода сегодня гнилью воняет.

– Именно. Это из-за слизи, которую выделяют угри. Неприятно на вкус, но зато пригодно для питья.

– Слизи?! – воскликнул я, не сдержавшись, и несколько чистильщиков повернулись ко мне от соседних гейзерных луж. Так что я повторил на порядок тише: – Слизи? Горын, умоляю, не говори мне, что…

Но он невозмутимо продолжил:

– Перед сезоном дождей в реке Ивинг ловят свежую партию угрей и подселяют в резервуары в Норах. Чтобы очистить воду от проникающего повсюду яда. Чтобы никто не потравился.

К моему горлу подкатила тошнота.

«Драный драккар! Как же хорошо, что я сегодня проспал первый приём пищи…»

Следующие несколько часов мы орудовали своими щётками молча. Горын всегда не отличался многословностью, а меня медленно разъедала мысль о том, что где-то в животе бултыхается проглоченная с водой слизь зубастого угря.

Мы выскребли наружную часть панциря и взялись за края, чтобы перевернуть его и приступить к внутренней, самой проблемной стороне. Там панцирь крепился к телу скилпада сухожилиями и прочими ошмётками плоти, которые недобросовестные рубильщики с лихвой оставили на нашу долю.

– Наверняка Раковский постарался, – зло бросил я, наблюдая, как из лужи показывается очень плохо обработанная поверхность. – Тюфяк малахольный. Эй! – Я ощутил, как вес заполненного жижей панциря полностью передался мне. – Горын, крепче держи!

Но напарник не ответил. Я повернулся к нему, и тут же пришлось бросить панцирь, чтобы ухватить Горына за тунику и не дать ему сверзиться лицом в лужу. Он весь побелел, на лбу выступила испарина, даже золотистые глаза, казалось, заволокло какой-то белёсой мутью.

– Эй! – Я немного его тряхнул.

Горын встрепенулся, будто ото сна, оттолкнул мою руку и как ни в чём не бывало потянулся за панцирем.

– Горын, что…

– Давай быстрее, – оборвал он меня и взялся за скребок, – панцирь сам себя не вычистит.

К полудню мы взопрели оба, выковыривая остатки сухожилий. А когда Добран возвестил перерыв, то вошли в трапезный зал злые, как сами скилпады. Вдоль одной из стен располагался длинный стол с бадьями, за ними стояли кухарки и плюхали неаппетитное варево в плошки, протянутые колодниками. Получив свою порцию, я поморщился – душок от сероватой крупянистой массы исходил такой же, как от воды в умывальне.

В трапезной ни столов, ни стульев для посетителей не предусматривалось. Все усаживались прямо на утрамбованный сотнями ног пол, образовывая небольшие группки, ели баланду и негромко переговаривались. Мы с Горыном подошли к Устине и Миладе и опустились рядом с ними.

– Какая же дрянь! – раздался голос из очереди у раздаточного стола. – Это помои, а не еда.

– Вот тут я согласна, – кивнула Милада, ковыряя ложкой противное варево.

– Ешь, что дают, или проваливай, – гаркнула одна из кухарок на крикуна. – Следующий!

Из толпы выпихнули Раковского с пустой плошкой. Форма рубильщиков висела на нём, как на жерди. Бедолага исхудал и осунулся. Но мне не было его жаль. Наоборот, я чувствовал нарастающую злость. Ведь если у этого нет сил и выносливости делать как полагается свою часть работы, то нам потом достаются плохие панцири, с которыми мы возимся намного дольше. И, соответственно, лишаемся парочки талонов, а если сложить все эти дни, пока неженка Новак Раковский и подобные ему плохо делают своё дело…

«Может, именно этих талонов мне и не хватило для выкупа?»

Этот ущербный не придумал ничего лучше, как усесться на пол рядом с нами и начать сетовать на все несправедливости мира. Мне захотелось вылись месиво из своей плошки ему на голову. Я даже зубами скрипнул. Но тут мне пришла идея получше.

– Слушай, Раковский, а у тебя талоны-то есть?

Тот глянул на меня исподлобья и неосознанно прижал ладонь к груди. Ровно в том месте, где в туниках располагался внутренний карман.

– Ты не посмеешь, – прошипел он. – Это мои. Кровью и по́том…

– Да так уж и по́том, – усмехнулся я с нескрываемым скепсисом.

– Златомир Горынович, скажи ему, а? Я честно заработал. Это мои. Ты же не позволишь ему?

Горын даже не взглянул на нас, лишь бездумно ковырял ложкой в плошке.

– Да не собирался я отбирать твои талоны.

– А чего тогда? – Раковский всё ещё хватался за свой карман.

– Сыру хочешь?

Тот недоумённо вскинул брови.

– От сыра и я бы не отказалась, – мечтательно протянула Милада. – И сыру бы, и сдобного хлебушка. С маслицем… М-м-м.

– Остального нет, но сыр продать могу. У меня как раз есть кусок.

Я огляделся по сторонам, убедился, что прочим норным нет дела до нашего кружка́, и достал небольшой свёрток. После недолгих обсуждений сыр положили в пустую плошку Новака и раскрошили ложкой на пятерых. Каждому досталось лишь по небольшому кусочку, но каждый блаженно закатил глаза, смакуя на языке почти забытый вкус.

Я не знал, сколько на самом деле мог бы стоить сыр в кружале у Чеснока, но здесь все скинулись мне по одному талону.

«Отлично. На четыре талона я стал ближе к вольной грамоте. Может, попросить Йонсу ещё сыра добыть? Они с Чесноком вроде в хороших отношениях. Мне-то совсем чуть-чуть не хватает».

– Да точно тебе говорю! Проклятье это! – донеслось от соседней группки обедающих. – Чёрное, всамделишное!

– О, а вы слышали уже? – подхватила Милада. – Говорят, вчера девицу в Городе прокляли. Мне Гулька-рубильщица рассказала.

– Нашла кого слушать, – хмыкнул Раковский. – Та ещё пустомеля.

– Ну и зря ты так. Я ей верю! Девица-то и правда помёрла. Да не абы какая, а дочь самого главы Совета.

«Владельца кружала вообще-то».

– Говорят, кто-то из норных там был и всё своими глазами видел. Он-то и рассказал…

«Это я-то? Интересно, когда бы я успел и кому».

– Так вот, в кружало вломился йотун!

– Да брехня это, – отмахнулся Новак от Милады.

«Брехня», – мысленно согласился я.

– Да нет же! Охотников там было с четыре десятка…

«Человек двадцать от силы, а то и меньше».

– А никто с йотуном совладать не смог. Всё кружало разнесли, столы поломали.

Милада даже вперёд подалась, вдохновенно рассказывая последнюю сплетню.

– Чуть владельца кружала не подстрелили с арбалета! А потом йотун проклятием ударил. Представляете?

– А то ж, – усмехнулся я, дивясь, какой перевранной сюда дошла информация.

И судя по возбуждённому гулу, висевшему в трапезной, это событие обсуждали не только мы.

– Всё чёрными нитями заволокло! Даже дверь кружала опутало. Охотники до утра выбраться не могли…

– Ой да хватит уже, – не выдержал я, закатывая глаза. – Ну что за бред. Траванулась та деваха чем-то. В уборной плохо стало, потом в зал её выволокли, да там и скрутило бедняжку окончательно. Всё. Никаких йотунов не было. Помешались, что ли, все на этих нитях.

– Зо-о-ори, Лило, ты невыносимо скучный, – притворно простонала Устина. Она уже успела расправиться со своей порцией варева и сгрызла кусочек сыра. А теперь, похоже, не прочь была погреть уши сказочками. – Все знают, что йотунские проклятия на Хейме до сих пор имеют силу. Увидел нити – всё! Это оно, проклятие.

– Ну-ну. А если не увидел? – Я начал всерьёз раздражаться.

– Да как не увидеть-то? Ты ж не слепой, хоть глаза у тебя и странные, спору нет.

– Да хватит уже, Устина! Слепой, не слепой… – Я окончательно разозлился и стукнул пустой плошкой по полу. – Всем известно, что нити магии – хоть чёрные, хоть голубые, хоть серо-буро-малиновые – могут только другие маги увидеть!

В нашем кружке повисла надсадная тишина. Устина открыла рот, словно желая возразить, но передумала. Новак повесил голову и как-то странно втянул воздух, словно всхлипнул. А вот Милада, наоборот, вся подобралась, вздернула подбородок и прошипела, прожигая меня яростным взглядом:

– Не смей! Слышишь?! Без магии я чувствую себя так паршиво, что иногда не могу спать ночами. Размышляю, не лучше ли было бы, если б мне руку отрезали. Но то, что они сделали с нами… То, что проклятый Хейм сделал с нами, делает каждый день, каждую минуту, даже в этот самый момент… То, что он высасывает мою магию, словно огромная чёрная пиявка, не делает меня немагом! Так что не смей, Лило!

«Шва-а-а-х… Неловко вышло! Не сообразил, что на Хейм ссылают только магически одарённых, вот же дурень! Так что, получается, они все тут маги или потомки магов… Без магии, но маги по сути своей!»

– Прости, Милада, – произнёс я тихо. – И вы все тоже простите. Ляпнул, не подумав…

«И чуть не выдал себя, идиот. Ха, а я ведь единственный немаг на целом острове магов, ну это надо же! Придётся теперь выкручиваться».

– …я не имел в виду ничего дурного, просто… Мне тоже тяжело принять то, чего мы все лишились, – принялся я вдохновенно врать. – Порой проще сделать вид, что и не было никогда у меня магии. Что я не умел ничего. Это самообман, но если себя убедить, то становится капельку легче.

– Ну ты сказанул, Лило… не было никогда магии, – проворчал Новак, отмирая. – Я и представлять такое не хочу, тьфу!

Я наигранно хохотнул его словам и, пытаясь исправить допущенную неловкость, добавил:

– Так и чего, значит, йотуны тут водятся, да? Сколько по острову бродил, ни одного не видал.

Но разрядить обстановку не вышло – прежнее веселье, вызванное небывалыми городскими новостями, улетучилось, оставив после себя гадостный осадок. Словно и тут зубастые угри своей слизью наследили.

– Да уж давно не водятся, конечно, – нехотя ответила Устина, поправляя тунику и поднимаясь. – Вот после войны с магами лет сто уже как истребили всех. Но до сих пор бывает, что в Руинах или ещё где их старые схроны находят, а там ценности старинные или артефакты. Всё-таки их исконное обиталище тут было, Йотунхейм.

«Йотун… Хейм? – Я мысленно застонал. – Так вот почему остров так называется! Ну точно же, было что-то такое на уроках… Ох, знал бы, что пригодится, – прилежно зубрил бы историю в приюте».

– Так что если в кружале нити углядели, стало быть, кто-то артефакт йотунский активировал, случайно или специально, это уже неведомо, – с умным видом добавил Новак, тоже вставая на ноги. – Но мне всё-таки кажется, не было никаких нитей, набрехала тебе Гулька-рубильщица. Она ж та ещё расщеколда[6].

– А вообще спроси-ка у неё, кто был тем норным, что своими глазами всё видел, – подала «умную» мысль Устина.

«Швахх».