Прикрываю дверь, прислонившись к ней спиной. В прихожей пахнет старыми книгами и лавандой – бабушка, как всегда, расставила сухие букеты по вазам восемнадцатого века. Из гостиной доносится мерный стук клавиш: она печатает статью, не отрываясь от ноутбука даже вечером. В моей семье все творческие, увлеченные и вечно занятые.

– Маш, – зовет бабушка с кухни, – зайди на минуту.

Она сидит за кухонным столом в кремовом твидовом костюме (видимо, так и не успела переодеться, пришлось срочно что-то доделывать), волосы убраны в безупречный пучок. На столе – чашка с позолотой из сервиза прадеда, рядом стопка книг с пометкой «Горные мифы Урала».

– Выпей чаю. Ройбуш с мелиссой. – Она не отрывает взгляда от экрана, но рука уже тянется к серебряному подносу. – Ты сегодня выглядишь… неконгруэнтной.

Кусаю губу. Словарь ее вежливых уколов я изучаю с детства. «Неконгруэнтная» – значит «как загнанный лось».

– Просто устала. Голова болит, – беру чашку, чтобы скрыть дрожь в руках. Фарфор звенит о блюдце.

– Мигрень? – Она, наконец смотрит на меня, поправляя очки в тонкой золотой оправе. – Или последствия гиперстимуляции лимбической системы?

Черт. Она читала мои учебники по психологии и физиологии высшей нервной деятельности? Или за год моего отсутствия прикупила свои?

– Второе, – бормочу, делая глоток. Травяной напиток обжигает язык.

– Интересно. – Бабушка со щелчком закрывает ноутбук. – Гиппокамп, как известно, тесно связан с…

– Бабуль, завтра, правда? – перебиваю, ставя чашку так резко, что жидкость расплескивается на салфетку с гербом. – Я еле на ногах держусь. И голова правда сейчас взорвется.

Бабушка замирает, оценивающе скользя взглядом по моим сжатым кулакам и дрожащим ресницам. Потом вздыхает, доставая из ящика флакон с маслом лаванды.

– Нанеси на виски. И спи не менее восьми часов. Завтра, если захочешь поговорить… я закончу с Георгием Семеновичем к полудню.

Кивнув, бегу в комнату. Бабушка в своем репертуаре. Парой слов умеет вывернуть тебя наизнанку.

Сбрасываю кроссовки, падаю на кровать лицом в подушку. За стеной снова стрекочут клавиши. Под этот успокаивающий знакомый звук хорошо засыпать. Переворачиваюсь на спину и, как и велела бабушка, наношу на виски лавандовое масло. Прикрываю глаза и плаваю в этом запахе, невольно прокручивая в голове события сегодняшнего вечера.

Передо мной в голове – глаза Даниила. Не янтарь – жидкое золото, как на византийских мозаиках из бабушкиных лекций. Камни в мастерской словно оживали, когда он приближался. А тот черный дым… Будто иллюстрация из старинных книг в библиотеке деда – зловещая пульсирующая масса. И чешуйки, мелькнувшие на скуле, когда он наклонился подобрать мой телефон. Крупные, как у змеи. Кто же ты такой, Даниил, и как тебя найти?

Вскакиваю, лихорадочно листая чаты. Оля… Папа… Даже сантехник дядя Витя. Нет. Ни одного следа. В общем чате группы, куда меня включили девчонки, Даниила тоже нет.

– Призрак, – шиплю, швыряя телефон в груду подушек. – Или галлюцинация?

Но тогда не только у меня. На пары Даниил приходит исправно.

– Понедельник, – шепчу, утыкаясь лицом в прохладную простыню. – Я найду его в понедельник.

Просыпаюсь поздно и с удивлением понимаю, что не одинока. Семья только начинает собираться за большим овальным столом в столовой. По дому плывет запах блинчиков и клубничного варенья.

Завтракаем не спеша, как можем себе позволить только в выходные. Папа ковыряется в тарелке больше, чем ест. Он снова увлечен. Размышляет вслух о новом заказе – колье из уральских аметистов. Мама уже ушла в мастерскую, оставив на столе пустую тарелку, недопитый кофе и телефон. Опять весь день будет без связи.

– Странно, – говорит папа, поднимая на меня взгляд и совершенно неожиданно меняя тему. – Владлен Олегович так и не появился. Говорил, перстень нужен срочно. Может быть, ты просто его пропустила?

– Как ты себе это представляешь?

Глотаю комок в горле. Вспоминаю того человека с каменным лицом, черный дым, сбегающий из трещины… Становится жутко.

– Не в курсе, почему он не пришел, – бормочу, отодвигая тарелку. – Может, передумал.

Папа хмурится, помешивая чай в чашке серебряной ложечкой ручной работы.

– Передумал? За такие деньги? – Он пожимает плечами. – Сомневаюсь.

Вскакиваю из-за стола, едва не опрокинув стакан сока.

– Сегодня явится, наверное. Может быть, вчера у человека просто поменялись планы? А сейчас мне пора! Оля ждет! Мы с ней сегодня договорились прогуляться по ТЦ.

Бабушка провожает меня задумчивым взглядом, но молчит. Ее пальцы замерли над клавиатурой, будто она уловила фальшь в моем голосе.

Погода сегодня не радует. Сейчас льет как из ведра. Я тоскливо смотрю из-под козырька подъезда на лужи и вызываю такси. Успеваю вымокнуть до нитки, пока бегу в сторону машины.

Кафе «Мельхиор» пахнет корицей и подгоревшим кофе. Оля уже сидит у окна, размазывая капучино-арт в виде сердечка. Ее рыжие кудри (замечаю, что они совершенно сухие, видимо, везучая подруга успела до дождя) сливаются с осенним пейзажем за окном.

– Ты выглядишь как мокрый еж, – бросает она, подвигая мне тарелку с круассаном. – Что случилось? Взорвала мастерскую?

– Ты в окно вообще не смотрела? – бурчу я и, игнорируя круассан, хватаю обжигающе горячую чашку.

Оля, видя мое состояние, уже налила в нее ароматный горячий чай из стоящего на столе пузатого чайничка. Значит, не только смотрела в окно, но и позаботилась обо мне. Это мило.

Плюхаюсь в кресло и как на духу рассказываю подруге подробности вчерашнего вечера.

– Ничего себе у вас приключения… – восхищенно тянет Оля. – Я теперь официально в команде Данечки. Маша, хватай и не отпускай.

– Я бы рада! Но я даже номер его телефона не знаю!

– Я предлагаю действовать по старому доброму принципу, – выдохнув, говорит Олька.

– И как же?

– Отстреливать зайцев по одному. Сегодня у нас визит к Роману Георгиевичу. Вот и пойдем порадуем его своим присутствием. А то, поди, скучает мужик субботним днем. А здесь мы, такие красивые. Он нам выложит все, что мы хотим узнать. А потом подумаем, как найти твоего Даниила, если потерпеть до понедельника не вариант.

– Пошли. – Я согласно киваю и брезгливо надеваю все еще сырую куртку. – Только захватим чего-нибудь к чаю. Идти с пустыми руками как-то неприлично.

– Как скажешь! – легкомысленно отзывается Олька. – Зайдем в пекарню на углу Кленовой и Ленина, там шикарные эклеры. Пальчики оближешь.

Согласно киваю, и мы выходим на улицу. Сквозь тяжелые низкие тучи пробивается лучик солнца, и дождь прекращается. Это отлично, потому что зонта ни у меня, ни у подруги нет.

Мы покупаем набор эклеров, в котором, кроме традиционных, есть с карамельным кремом, фисташковые, с голубикой, малиновые и с кленовым сиропом, и направляемся к подземному переходу. Роман Георгиевич живет в новостройках на другой стороне дороги. Это новый, недавно отстроенный район.

Оля ежится перед дверью в квартиру, прижимая к груди коробку с эклерами – ее версии «тактичного подкупа». Дверь открывается с легким шипением, и нас окутывает запах старой бумаги и розы. Ароматизатор с тонкими бамбуковыми палочками стоит на полочке у входа, рядом с ним валяется связка ключей.

Квартира Романа Георгиевича похожа на библиотеку будущего: стеклянные стеллажи до потолка, подсвеченные мягким желтым светом. Книги стоят идеальными рядами, корешки переливаются золотым тиснением. На столе у окна – бар-глобус, а на стене – огромная карта Урала, истыканная красными флажками. Места нашего края, которые успел посетить Роман Георгиевич.

– Мария, Ольга, проходите. – Преподаватель указывает в сторону комнаты. – Извините за беспорядок. Готовлю материал к конференции.

Роман Георгиевич поправляет модные очки в тонкой черной оправе, и я замечаю: пальцы у него дрожат. Как тогда, когда он пришел ко мне в больницу. Я чувствую, он в моем обществе ощущает себя некомфортно. Как с призраком. «Или живым мертвецом», – приходит в голову еще одно сравнение.

Оля, не дожидаясь приглашения, плюхается на диван, отодвинув в сторону книги и папки.

– Мы тут, собственно, по делу, – начинает она, открывая коробку. – Вам эклеры! Маша испекла.

Я? Серьезно?

Я бросаю на нее убийственный взгляд. Иногда Олин креатив пугает.

– Благодарю. – Преподаватель вежливо отодвигает десерт и с подозрением косится на меня. Конечно, я бы тоже не поверила в озвученный Олей бред. – Чем могу помочь?

Оля толкает меня локтем в бок, но подобрать слова непросто.

– Эм… – Пока собираюсь с мыслями, непроизвольно тереблю кончик косы. – Вы знали, что Андрей интересовался моим прадедом?

Роман Георгиевич замирает, словно этот вопрос его напугал. Какое-то время мужчина не отвечает.

– Да, – наконец говорит он, вздыхает и, сняв очки, трет переносицу. – Он пришел позапрошлой весной. Сказал, хочет сделать сюрприз своей девушке – восстановить историю ее семьи.

– И вы поверили? – вырывается у меня. – Ну то есть… причина звучит, мягко говоря, странно.

Оля наступает мне на ногу, призывая помолчать.

– Он показался… увлеченным. – Преподаватель встает, подходит к шкафу с ящиками, помеченными годами. – Просил доступ к архивам и заметкам Данилы Зверева. Говорил, мечтает узнать больше о предке девушки. Почему я не усомнился? Наверное, потому, что фигура Даниила Зверева действительно выдающаяся. Нет ничего противоестественного в желании изучить его получше. Неважно, твой он предок, предок твоей девушки или просто выдающийся житель твоего края.

Это объяснение меня удовлетворяет. Роман Георгиевич достает папку с надписью «Экспедиция-2023». Внутри – ксерокопии пожелтевших страниц, карты с пометками, распечатанные GPS-координаты.

– Вот его маршрут. – Он кладет передо мной лист. Красная линия петляет по карте, упираясь в Чертово ущелье. – Я советовал обойти этот участок. Он не то чтобы сложный или опасный… Скорее никакой. Вдали от привычных туристических троп, поэтому малоизученный. Но Андрей почему-то хотел идти именно здесь. Мне кажется, это не было прихотью. В Чертовом ущелье, где произошла трагедия, находилось то, что на самом деле интересовало Андрея. Что именно, я не знаю.

Мои пальцы сжимают край стола. Тот самый обрыв. Камни, падающие с ревом. Испуганные глаза Андрея и бесконечное ощущение падения… По спине течет холодный липкий пот.

– А это. – Преподаватель достает стопку листов, – копии из дневника вашего прадеда. Оригинал, увы, не сохранился. Разве что в личной коллекции твоей бабушки. Но мне об этом ничего не известно.

– Мне тоже, – задумчиво отзываюсь я и беру дневник.

Страницы испещрены угловатым почерком. Открываю на середине пожелтевших, небрежно скрепленных листов.

«3 июня 1897 г. Рада показала мне пещеру. Здесь спит сердце гор…» Дальше текст обрывается, будто страницу вырвали.

– Почему не все страницы? – спрашиваю, листая.

– К сожалению, это все, что у меня есть. – Роман Георгиевич смотрит в окно, где дождь стучит по стеклу. – Некоторые записи… утеряны.

– Спасибо, – шепчу, забирая папку. – Это… важно. Вы очень нам помогли.

– Мария… – Он запинается, будто слова застревают в горле. – Будьте осторожны. Некоторые тайны пусть лучше остаются погребенными. Не знаю, что пытался найти Андрей, но повторения трагедии допустить нельзя. Горы не хотят раскрывать свои тайны.

Мы с Олей прощаемся и выходим под дождь, который теперь льет как из ведра. Подруга молчит. Это необычно для нее. В такси открываю папку. На карте Чертово ущелье обведено в кружок. Мне кажется, его нарисовал Андрей.

Дождь стучит по крыше как каменная дробь.

– Как ты думаешь, он все знал? – спрашиваю подругу. Мне даже имя не нужно произносить. И так понятно, о ком идет речь.

– Ты должна у него спросить сама, – уверенно говорит Оля.

Я сомневаюсь.

– Мне не хочется с ним говорить. А если в том обвале на самом деле, пусть и косвенно, виноват Андрей?

– Тогда ты тем более должна с ним встретиться и все обсудить.

Не сговариваясь, мы едем ко мне. По дороге молчим. Дождь прекращается, и я вижу, как между низкими тучами мелькает солнце.

Дома тихо. Папа в мастерской, мама в студии, бабушка тоже ушла по делам. Даже зеркало сегодня отражает меня, а не Хозяйку. Возможно, потому, что я не одна. Со мной Оля.

Приношу нам чай в комнату. Оля, устроившись на моей кровати, разглядывает нарисованный мной в порыве вдохновения портрет Даниила.

Ставлю поднос с пузатым прозрачным чайником и чашками на небольшой журнальный столик и устраиваюсь рядом с подругой.

– Звони! – приказным тоном говорит она, а я сжимаю телефон до побелевших костяшек. На экране – фото с прошлого лета: мы с Андреем на вершине Чертова ущелья, его рука обнимает мои плечи, лицо залито беззаботной улыбкой. Теперь, кажется, это был спектакль.

Сложно сказать, почему я так и не убрала это фото. Когда я упала с обрыва, телефон был в лагере. Его передали родителям, и он дождался моего возвращения. Старые фотографии… Контакты… Я словно перешагнула через год и продолжила жить дальше. Ну, если судить по галерее моего телефона.

– Он все скрывал, – говорю Оле. – Использовал мою семью, мой интерес к прадеду… Но зачем? Я ведь согласилась на тот поход, потому что Андрей реально сумел меня заинтересовать…

Оля откладывает портрет и вопросительно смотрит на меня.

– Может, он действительно хотел как лучше? – она пожимает плечами. – Люди часто зацикливаются на сомнительных идеях. Выслушай его – вдруг это недоразумение?

– Недоразумение? – Голос дрожит. – Из-за его маршрута погибли люди!

Оля на мгновение замирает, ее взгляд становится серьезным.

– Именно поэтому тебе нужны факты. Собери их, а потом решай. Одну сторону ты выслушала. Поговори с Андреем, а потом с остальными оставшимися в живых. Это будет правильно.

Сопротивляюсь, но пальцы сами нажимают кнопку вызова. Сердце колотится, будто пытается выскочить из груди.

– Да? – Андрей отвечает на втором гудке. За его спиной слышны приглушенные звуки – сложно разобрать, где он. Точно не дома.

– Привет… – Голос звучит хрипло, приходится прокашляться. – Можем встретиться? Сегодня.

Пауза. На заднем плане раздается смех.

– Сегодня? – переспрашивает парень. – Если честно, Маш, не очень удобно…

– Пожалуйста, – с нажимом прошу я. – Мне нужно с тобой увидеться.

Молчание затягивается, но потом Андрей коротко отвечает:

– Ладно. Давай через полтора часа в парке на лавочке. Хорошо? Где обычно.

– Видишь, все не так сложно! – довольно заключает Оля, а я вздыхаю, потому что сложно. Этот разговор словно вытянул из меня все силы.

Переодеваюсь в свитер и джинсы – хотелось бы платье, но погода не располагает. Накидываю куртку и выхожу на улицу. Сначала провожаю до дома Олю, у меня еще много времени, а потом иду на встречу с Андреем, пообещав подруге держать ее в курсе.

Парк встречает шепотом опавших листьев. Андрей уже сидит на лавочке, щурится в экран телефона. В синей куртке, нашей «парной», он кажется чужим. Свою я так и не достала из шкафа.

– Привет. – Сажусь на почтительном расстоянии. Запах его одеколона – все тот же, древесный и резкий.

– Маш… – Он прячет телефон в карман. В глазах мелькает что-то вроде беспокойства. – Я слушаю.

Глотаю комок в горле. Вспоминаю Олины советы: без обвинений, только вопросы.

– Зачем ты это сделал? – начинаю осторожно. – Маршрут, дневник прадеда… Ты же знал, что там опасно.

– Ты снова за свое… – Он отводит взгляд к сухому фонтану, где когда-то под наш смех кружили голуби. – Думал, может быть, ты хочешь поговорить о нас.

Становится неловко. Я не хочу говорить «о нас». Более того, в моей сумасшедшей голове никаких «нас» уже и не существует.

– Прости, – почти искренне выдыхаю я, – но мне правда нужно во всем разобраться.

– Хотел помочь тебе, – бормочет он. – Ты всегда мечтала узнать правду о семье. А я… – внезапно его рука тянется ко мне, но останавливается в воздухе. – Я думал, мы найдем то, что свяжет тебя с предком.

– Но люди погибли, Андрей! – Голос срывается, но я тут же беру себя в руки. – Я чуть не погибла. Почему ты проложил маршрут именно там?

Он сжимает переносицу, будто борясь с неприятными воспоминаниями.

– А я не разрабатывал его… – Его голос дрожит. – Поверь, я не хотел этого. Карты и схемы маршрутов мне дал Роман Георгиевич. Я просто попросил составить наш путь таким образом, чтобы он совпадал с передвижениями Данила Зверева…

Смотрю на его лицо – знакомые черты, но теперь они кажутся чужими. Нет зловещих искр в глазах, только усталость и растерянность. Кто же из этих двоих мне врет?

– Но ведь поездка была полностью твоей идеей. Что тебе на самом деле нужно было в горах?

Андрей резко встает, поправляя куртку.

– Я пытался сделать что-то важное! Для нас! – В его голосе мелькает обида, и мне снова становится немного стыдно.

– Для нас? – Тоже поднимаюсь, чувствуя, как дрожат колени. – Но ведь маршрут, детали… все это ты разрабатывал без меня. Ты и позвал-то меня в последнюю очередь.

Он замирает, а потом медленно отступает к дорожке.

– Прости. Я правда не хотел, чтобы все закончилось так. И не ищи, пожалуйста, виноватых. Было расследование. Это просто несчастный случай. Чудовищный, страшный… но так бывает.

Сказав это, Андрей разворачивается и уходит прочь, даже не прощаясь. Мне кажется, это точка в наших отношениях. Даже не больно. Смотрю ему вслед, обнимая себя за плечи. Сердце не рвется на части – лишь ноет.

Достаю телефон. В галерее удаляю наше последнее совместное фото. «Мой» превращается в безликое «Андрей К.» Так бывает.

Домой иду коротким путем, срезая по старой, не восстановленной части парка. Тропинка петляет между кустов, как змеиный след. Темнота здесь гуще, чем в остальном парке, – свет фонарей не проникает сквозь спутанные ветви терновника, но сейчас еще сумерки, поэтому можно разглядеть не только силуэты, но и цвета. Небо окрашено в розовый. Шуршание листьев под ногами кажется слишком громким. В ушах до сих пор звенит голос Андрея: «Не ищи виноватых». Ага, конечно. Будто я могу отрешиться от ситуации и выкинуть ее из головы, как, очевидно, выкинул ее сам Андрей.

Ветер рвет с веток последние листья, и я вздрагиваю, когда что-то цепляет куртку сзади. Оборачиваюсь, но это лишь колючка, впившаяся в ткань. Выдыхаю. Но через три шага слышу хруст гравия. Уже не под моими ногами.

– Кто здесь? – Голос звучит хрипло, будто не мой.

Тишина. Потом – шаги. Медленные, тяжелые. Из тени деревьев выступает мужчина. Высокий, с неестественно квадратными плечами. Лицо… словно высечено из камня, с грубыми сколами вместо черт. Глазницы пусты, но я чувствую, как он смотрит. Отступаю, спотыкаясь о корни.

Каменная рука хватает меня за предплечье. Боль пронзает до кости, хриплый крик вырывается из горла – и тут внутри что-то щелкает. Тепло растекается по венам, как расплавленный металл. Тело движется само: выкручиваюсь из захвата, чувствую, как сухожилия мужчины скрипят, словно перетираемый щебень. Жесткая подошва ботинка врезается противнику в колено – раздается треск, будто ломается бетонная плита.

Мужчина падает, но тут же вскакивает, и теперь я вижу: трещины на его лице светятся тусклым малахитовым отсветом. Чертовщина в моей жизни набирает обороты!

– Отстань же! – шиплю, отпрыгивая в сторону. Рука тянется к земле, хватает обломок ветви – сучья впиваются в ладонь, но боль лишь подстегивает.

Каменный человек бросается вновь. Время замедляется: вижу, как его кулак летит к лицу, каждую неровность кожи-камня, каждый скол. Приседаю, ветка со свистом рассекает воздух и вонзается ему в бок. Звук, будто топор ударил по мрамору.

Он замирает. Трещина от удара расползается по торсу, как паутина. Зеленоватый свет пульсирует изнутри. Еще удар – висок. Каменная голова взрывается осколками, от которых я едва успеваю увернуться. Тело разрушается, превращаясь в груду булыжников, и только теперь я замечаю: среди обломков блестят крошечные кристаллы. Я не знаю, откуда приходит понимание: именно они вдохнули в голема жизнь.

Дышу так, будто пробежала марафон. Ладонь жжет. Закатываю рукав – от запястья до локтя тянется тонкая прожилка. Не синяк, не царапина. Малахит. Изумрудно-зеленый, с переливами, как на броши бабушки. Трогаю – холодный, твердый. Безумие набирает обороты.

Из кустов доносится шорох. Второй? Третий? Не жду. Бегу, не разбирая дороги, пока огни улицы не бьют в глаза. Останавливаюсь у фонаря, дрожащими пальцами закатываю манжет и снова смотрю на руку. Прожилка тускнеет, становится почти невидимой. Но она там.

– Что со мной происходит? – шепот растворяется в скрипе веток.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Оли.

«Как встреча? Все ок?»

Глотаю комок в горле. Пишу: «Да». Потом стираю. Печатаю: «Есть новости». И быстро добавляю: «Но все завтра».

Поворачиваю к дому. Снова начинается дождь. Но холод не чувствуется. Меня немного колотит, думаю, из-за сильного выброса адреналина.