Я вздрагиваю, словно от резкого толчка. Веки слипаются, но холодный воздух заставляет их открыться. Хижина… не та. Стены, еще вечером темные от копоти, теперь отливают зеленоватым малахитовым блеском. Пол под ногами покрыт инеем, кристаллики льда узорами расползаются от моих босых ступней. Дыхание превращается в пар, хотя печь все еще тлеет в углу, но ее огонь теперь голубоватый, призрачный.

Оля спит на лавке, завернувшись в одеяло, но сквозь ее тело просвечивает спинка кровати. Даниил лежит на диване, но тело, как и у Оли, кажется прозрачным. Я пытаюсь дотронуться до ладони парня, пальцы проходят сквозь пустоту, не встречая сопротивления.

– Ну, здравствуй, Марья-искусница…

Голос звучит со всех сторон сразу, как эхо в пещере. Хозяйка материализуется из туманной дымки у двери. Ее черные волосы струятся, будто под водой, не касаясь плеч. Кокошник усыпан изумрудами, и они мерцают изнутри, словно в каждом камне заточена магия. Зеленый сарафан переливается чешуйчатым узором, а ее ступни, босые и слишком бледные, не оставляют следов на инее.

– Дань… – шепчу я, пытаясь разбудить парня, но в этой реальности лишь только призрачный образ парня, не имеющий материального тела. Это пугает еще сильнее. Даниил просто меня не слышит, находясь сейчас в Яви.

Хозяйка приближается неслышно. Ее движения плавные, как у змеи, но с каждым шагом в воздухе остается дымчатый шлейф. Она останавливается в метре, и я замечаю, что у нее нет зрачков и белков. Глаза полностью залиты малахитом с золотыми прожилками.

– Не утруждайся. – Она поднимает руку, и ее ноготь, длинный и острый, касается моей щеки. Холод ощущается, как ожог. – Твои друзья сейчас в Яви, а ты… – Палец скользит к виску, оставляя ледяную дорожку, – в Нави.

Я отшатываюсь, испуганно оглядываясь по сторонам. Даниил действительно не просыпается, словно не слышит нашего разговора. Его лицо спокойно, а дыхание ровное и глубокое.

– Он не слышит. – Хозяйка смеется, и звук напоминает треск ломающегося льда. – Смог укрыть тебя в городе, но здесь… – Она обводит рукой хижину, и стены вдруг растворяются, открывая вид на черное небо с лиловыми сполохами. – Ты на моей территории.

Холодный воздух Нави обжигает легкие, словно я вдыхаю ледяную крошку. Хозяйка стоит в двух шагах, ее платье из малахита даже не колышется при движении. За ее спиной мерцают стены хижины, но уже не такие, как в начале нашего разговора, а из черного обсидиана, испещренного зелеными прожилками.

– Я не пойду к тебе, – говорю твердо, сжимая кулаки. Ногти впиваются в ладони, но боль не перекрывает страх. – Ты не можешь забрать меня против воли!

Она медленно проводит пальцем по спинке лавки, оставляя за собой иней. Ее смех звучит как скрип льда под сапогом.

– Не могу, – соглашается Хозяйка, и в этом согласии кроется угроза. – Но ты придешь сама.

Оля лежит на скамье, подложив руку под щеку. В Яви она просто спит, но здесь, в Нави, ее кожа просвечивает, как пергамент. Под грудью пульсирует малахитовый узор – тонкие нити, словно корни ядовитого растения, тянутся к сердцу.

– Не бойся. – Хозяйка делает шаг вперед. Ее босые ноги не оставляют следов на каменном полу. – Я лишь покажу правду.

Я отступаю, пока не упираюсь в стену. В горле пересыхает, но я выдыхаю:

– Что это?

Хозяйка касается пальцем Олиной груди. Малахитовые нити вспыхивают ядовито-зеленым, заставляя подругу стонать во сне.

– Печать Горного царства, – голос Хозяйки становится сладким, как сироп из забродивших ягод. – Очень скоро ее сердце превратится в камень и не сможет качать кровь. Как думаешь, долго ли проживет твоя подруга?

Ледяная дрожь бежит по спине. Я смотрю на подругу, и в желудке сжимается холодный комок страха.

– Твои нити, – Хозяйка поворачивает ко мне лицо, и я вижу, как ее радужки переливаются, как жидкий малахит, – росли медленно. Ты адаптировалась. А она… – Хозяйка резко сжимает ладонь в кулак. Оля вскрикивает, свертываясь калачиком. – Сначала ей будет очень больно, а потом она умрет.

– Перестань! – Я бросаюсь вперед, но Хозяйка взмахивает рукой. Невидимая сила прижимает меня к стене.

– Три дня, – говорит она, приближаясь так, что я чувствую холодное дыхание на своем лице. – Три дня, иначе она умрет. Поведаешь сыну Полоза – она умрет. Завершай свои земные дела и приходи ко мне. Таков был наш уговор, мне нужна моя Марья-искусница. Тебя ждут руда и самоцветы.

За окном воет ветер, принося запах мокрых листьев. Оля тихонько стонет, обхватывая грудь. Хозяйка отступает, растворяясь в тени, но ее последние слова висят в воздухе, как горная лавина перед падением:

– Выбор за тобой, юная Зверева.

Холод Нави пробирает до костей, будто в жилы влили ледяную воду. Стены хижины здесь покрыты инеем, а воздух пахнет железом и сыростью пещер. Хозяйка стоит у обсидиановой печи, ее пальцы с длинными ногтями цвета окисленной меди барабанят по каменной плите. Каждый удар отдается эхом, словно где-то далеко рушатся своды подземелий.

– Если я пойду с тобой, то погибну? – переспрашиваю я, сжимая кулаки. На щеках ледяными кристалликами замерзают слезы.

Она поворачивается, и ее волосы, кажутся тонкими змейками, как у Горгоны.

– Все имеет цену. – Губы Хозяйки не шевелятся, но голос заполняет пространство, вибрируя в висках. – Год назад ты была обречена. Я дала время. Разве оно того не стоило?

Вспоминаю год, проведенный в Нави, знакомство с Даниилом, зуд в пальцах, когда я создавала ювелирные шедевры для Хозяйки.

– Нет… но… – Голос срывается.

Хозяйка бесшумно приближается, будто плывет по покрытому инеем полу.

– Жаждешь большего? – интересуется она голосом, в котором нет ни одной эмоции. – Выбирай: ты или твоя ни в чем не повинная подруга. У нее три дня. У тебя… – Холодная ладонь ложится мне на грудь, заставляя малахит под кожей пульсировать. – У тебя будет больше, и ты сможешь оставить след в веках. А она просто умрет. Жалкая и никому не нужная. Умрет потому, что ты не захотела отдать долг. Будет ли твоя жизнь с этим грузом такой же безоблачной, какую ты уже нарисовала у себя в голове?

Сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу. Глотаю ком в горле.

– А Даниил?

– Он вернется за тобой в Навь, там его дом, но ты оттолкнешь его. Это цена. Он раз за разом будет пытаться тебя спасти, и раз за разом из-за этого будут страдать твои близкие.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей рабыней? Пленницей?

– Ты сама выбрала этот путь год назад. Ты могла остаться медленно умирать на дне ущелья, но выбрала жизнь. Жизнь и вечное служение мне. Но сейчас… жизнь ты хочешь оставить, а от служения избавиться? Так не бывает.

То, что говорит Хозяйка, болью отзывается в душе, но правда в ее словах есть. Я не могу отдать жизнь Оли взамен своей. Не могу рисковать жизнями своих близких. Я ведь и правда умерла год назад, Хозяйка не просит от меня ничего сверх меры. Она не спасала мою жизнь, она просто забрала ее себе.

– Я вернусь, но сначала позволь узнать правду об обвале.

Хозяйка останавливается. В ее глазах вспыхивают зеленые искры, как в малахитовой печи. Я замираю, пока она думает.

– Три дня. Мои условия не изменились, – произносит Хозяйка, растворяясь в воздухе. Перед исчезновением ее шепоток оседает в ушах ледяной крошкой: – Скажешь Полозову сыну – следующей будет твоя мать. Ее мастерская полна моего камня… Как будешь готова, позовешь.

Возвращаюсь в Явь с резким вдохом, будто вынырнула из ледяной проруби. Даниил поворачивается на скрипучем топчане, его рука тянется ко мне во сне.

– Все нормально? – бормочет он, не открывая глаз.

– Да, – отвечаю, прижимаясь к его спине. Его свитер пахнет знакомым гелем для душа и немного костром. – Просто кошмар приснился.

Оля тихо посапывает на лавке. Малахит под ее кожей невидим, но я знаю: он там. Три дня. Достаточно, чтобы дойти до ущелья. Чтобы узнать, что произошло год назад, и чтобы попрощаться.

Даниил обнимает меня во сне, его дыхание согревает шею. А я смотрю в щель между ставнями на кусочек неба. Дождь закончился, тучи расползлись, и теперь в хижину заглядывают яркие звездочки.

Ночь тянется бесконечно. Я лежу, уткнувшись лицом в подушку, и кусаю ее край, чтобы заглушить рыдания. Каждый вдох обжигает горло, словно внутри застрял осколок малахита. Даниил спит. Хочется разбудить его, прижаться к груди и выплакать всю правду, но я не могу этого сделать. Хозяйка не оставила мне выбора. А значит, надо взять себя в руки и провести эти три дня как ни в чем не бывало. Чтобы друзья не догадались.

К утру глаза опухают, приходится умываться ледяной водой из ведра у печи. Оля, разминая затекшую шею, косится на меня и спрашивает:

– Маш, у тебя все хорошо? – Ее голос звучит подозрительно бодро.

Я резко отворачиваюсь, делая вид, что копаюсь в рюкзаке. Руки дрожат, едва удерживая пакет с кашей быстрого приготовления.

– Все отлично, – отвечаю слишком быстро. – Просто плохо спала. И кофе закончился.

Оля молча кивает и начинает рыться в своем рюкзаке, из недр которого скоро достает несколько пакетиков кофе.

– Моя ты спасительница, – неловко пытаюсь шутить я.

Запах дешевого растворимого кофе смешивается с ароматом дымка, когда я завариваю напиток в старой металлической кружке.

Даниил уже готов. Я заметила, кофе он почти не пьет. В его чашке чай.

– Ты сегодня странная, – говорит он, поднимая взгляд от ботинок, которые только что закончил шнуровать.

– Не выспалась, – бросаю через плечо, делая очередной глоток кофе. Разговаривать не хочется. Не сейчас. Мне нужно хотя бы немного принять неизбежное.

Даниил задерживает взгляд на моих красных глазах, но не допытывается. Собираемся молча, будто после ссоры. Оля напевает что-то под нос, пакуя рюкзак, точнее, пытаясь запихнуть рандомные, не влезающие в него вещи.

Эта милая и уютная картина заставляет сердце сжиматься сильнее. Я не хочу это все потерять, только вот мнение мое никому не интересно. Мне предоставили выбор, и я его сделала. И менять не собираюсь. Не имею права.

Дорога начинается с крутого подъема. Ноги автоматически переступают через корни и камни, пока сознание прокручивает варианты, которые позволят все же избежать незавидной участи Пленницы Медной горы. Что, если рассказать Даниилу? Но Хозяйка права: спасая меня, он пойдет по головам, и не исключен вариант, не пожалеет ни Олю, ни маму. А я никого не хочу подвергать опасности. Никто не должен своей жизнью расплачиваться за мою.

– Эй, тормози! – Оля хватает меня за рукав, когда я слишком близко подхожу к краю обрыва, узкая тропа петляет между валунами по самому краю горы. – Ты вообще в себе?

– Прости, задумалась, – отмахиваюсь я, и, мягко вырвавшись из хватки подруги, продолжаю путь уже более внимательно.

К полудню туман рассеивается, открывая вид на Чертово ущелье. Даниил идет впереди, Оля останавливается перевести дух, и я замечаю, как ее пальцы непроизвольно теребят участок куртки над сердцем. Волнение сжимает горло. А что, если Хозяйка заберет меня и не отпустит Олю? Эта мысль пугает, но у меня нет причин не верить Хозяйке Медной горы.

– Ты точно в порядке? – не унимается подруга, снова поймав мой мрачный, задумчивый взгляд.

Киваю, делая вид, что поправляю рюкзак на спине. Три дня. Семьдесят два часа. Время течет, как расплавленная смола: медленно, но неумолимо. А что, если я не найду ответов в Чертовом ущелье? Получится, что все было зря? Я просто сама пришла в руки Хозяйки? Или в этом и суть? Как бы я ни старалась сбежать из Нави, она манит меня, а все остальное лишь предлог?

– Да, все хорошо, – запоздало отзываюсь я и, чтобы сменить тему, спрашиваю: – Как долго нам идти?

Даниил оборачивается, щурясь против солнца:

– До перевала час хода. Успеем до темноты.

Хоть одна хорошая новость за сегодня. Мы поднимаемся все выше, петляем между валунами, сосны здесь ниже и более корявые. Оля, идущая впереди, спотыкается о скользкий валун, и я машинально протягиваю руку, но Даниил уже хватает ее за лямку рюкзака.

– Эй, осторожно! – кричит он.

Подруга кивает. Видно, что она вымотана. Да и сама я еле держусь на ногах и не могу дождаться привала.

Мои кроссовки предательски скользят по мху, покрывающему камни маслянистой пленкой. Мы почти на месте, а у меня минус один день из оставшихся трех. Это грустно. А может быть, тайна Чертова ущелья откроется мне раньше, и тогда я уйду в Навь. Кто знает? Возможно, завтра с утра.

– Маш, держись левее! – Оля оборачивается. Ее лицо под капюшоном посерело, но она натужно улыбается. – Здесь совсем скользко.

Я киваю и с тревогой смотрю на подругу. Оля бледная, ей явно не очень хорошо. И я не могу отделаться от мысли, что так на нее влияет магия Хозяйки Медной горы.

Дождь начинается внезапно – свинцовые тучи разрываются, обрушивая колючие струи. Вот только его не хватало. Не мог дождаться, когда мы поставим палатку. Вода попадает за воротник, стекает по спине ледяными ручейками. Даниил, идущий последним, кричит что-то, но слова уносит порыв ветра.

– Что? – оборачиваюсь я, поскальзываясь на мокром уступе.

– Па… ла… – доносится сквозь шум ливня.

Оля жестом показывает на узкую тропу, вьющуюся вдоль обрыва. Камни здесь покрыты красноватым лишайником, похожим на запекшуюся кровь. Я прижимаюсь к скале, стараясь не смотреть в пропасть, где внизу клубится туман.

– Маш! – Резкий окрик заставляет вздрогнуть. Даниил стоит в метре, протягивая руку. – Давай я тебя подстрахую.

Его ладонь теплая даже сквозь перчатку. На секунду представляю, как говорю ему правду. Как его глаза темнеют, а пальцы сжимаются в кулаки…

– Спасибо, – бормочу, отдергивая руку.

Довольно скоро дождь сменяется ледяной моросью, но от этого не легче, мы уже вымокли насквозь, и зуб не попадает на зуб.

Сумрак сгущается быстрее, чем ожидалось. Мы подходим к Чертову ущелью, когда последние лучи солнца уже тонут за зубчатыми скалами. Две каменные глыбы вздымаются вверх, как гигантские клыки, а между ними – узкая щель, заваленная обломками. Серые валуны, поросшие лишайником, напоминают кости давно умершего зверя.

Оля указывает пальцем в темный провал:

– Это произошло здесь?

– Да, – резко отвечаю я и отворачиваюсь. В висках стучит от нахлынувших воспоминаний: крики, грохот, пыль… Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони.

Даниил сбрасывает рюкзак на сырую землю. Металлические пряжки гремят, нарушая зловещую тишину ущелья.

– Нужно разжечь костер и поставить палатку, – говорит он, и я слышу, как стучат его зубы. Дров вокруг не очень много, но мне удается набрать сухих веток, сучьев и даже найти приличное полешко, возможно, оставшееся от привала какой-то другой туристической группы.

Оля копается в рюкзаке, доставая смятый тент. Ее пальцы дрожат, когда она пытается распутать веревки. Даниил разжигает мокрые ветки и какое-то время охраняет слабое, с трудом разгорающееся пламя. Но скоро огонь начинает весело трещать и становится уютнее. Я ставлю котелок, Оля справляется с тентом, и мы помогаем Даниилу поставить палатку, правда уже из последних сил.

– Переодевайтесь, – бросает Даниил, расшнуровывая ботинки. Он кивком указывает в сторону палатки. – Я здесь. Не стоит долго оставаться в сыром.

Даже здесь, в палатке, холод пробирает до костей. Стягиваю мокрые джинсы – кожа покрывается мурашками. Сухой свитер пахнет дымом и плесенью, но это лучше, чем ледяная влага. Переодеваемся быстро, стараясь не упустить ни крупицы тепла, и тут же заворачиваемся в одеяла. Я выглядываю из палатки, чтобы позвать Даниила, и замираю.

Он стоит спиной к нам, скинув промокшую футболку. Лопатки выступают резкими линиями, когда он наклоняется, чтобы подкинуть ветки в огонь. Любуюсь четко очерченными мышцами и ямкой, идущей вдоль позвоночника. Даниил будто не чувствует холода.

– Сумасшедший, – бормочет Оля, закутываясь в одеяло.

Отчасти я с ней согласна. Погревшись немного, выходим с ней к костру. Даниил уже в теплом сухом свитере и куртке с капюшоном разливает из котелка кипящий чай, пахнущий мятой и еще какими-то незнакомыми травами.

У костра, пожалуй, даже теплее, чем в палатке, натянутый тент защищает от измороси. Тени от пламени пляшут на скалах, превращая трещины в ущелье в извивающихся змей.

Я прикрываю глаза, но тут же открываю. В отблесках огня четко вижу то, чего нет: силуэты ребят в осенних куртках, Сашу с гитарой у костра, Андрея, указывающего куда-то в темноту. Призраки прошлого шепчутся в треске углей. Где-то на границе сознания звучит смех. Не могу понять, это мои воспоминания или грезы.

– Маш? – Оля тыкает меня локтем, протягивая кружку. – Ты как будто привидение увидела.

– От усталости, – вру я, заставляя себя улыбнуться. Чай обжигает губы, но не согревает. – Ну и место такое… навевает мысли о призраках.

Даниил молча доедает разогретую на костре тушенку, его глаза не отрываются от темного провала между скал. Завтра мы войдем туда и, возможно, поймем, что так сильно манило Андрея.

Холод и усталость не дают долго рассиживаться, и мы забираемся в палатку, которая для троих тесновата. Я лежу на боку, прислушиваясь к шуму ветра, бьющегося о тент палатки. Оля сопит слева, уткнувшись носом мне в плечо. Ее дыхание теплое и спокойное. Даниил лежит напротив, его лицо в полуметре от моего. От парня пахнет дымом и мокрой землей, а на щеке засохла тонкая полоска грязи, которую хочется стереть пальцем.

Он не спит. Глаза, пронзительные и глубокие, изучают мое лицо, будто пытаясь запомнить каждую деталь. Я медленно провожу рукой по его скуле, чувствуя под пальцами шероховатую кожу и едва заметный шрам у виска. Его веки дрожат, но он не отводит взгляд. Мир сужается до нас двоих.

Его рука находит мою под одеялом. Пальцы сплетаются, словно корни деревьев. Большой палец водит по моей ладони, рисуя невидимые узоры.

Оля ворочается, нечаянно бьет коленом по моему бедру. Мы замираем, но она лишь бормочет что-то про «горячие пончики» и затихает. Даниил приглушенно смеется, его дыхание смешивается с моим, образуя облачко пара в холодном воздухе.

Достаю телефон. Экран слепит в темноте, подсвечивая его лицо синевой. Он хмурится, но не отворачивается, когда я навожу камеру. На снимке парень получился размытым – тени скрывают черты, оставляя только силуэт и блеск глаз. В галерее уже двадцать три таких фото за последние несколько дней: его спина у костра, рука на руле мотоцикла, профиль в автобусе. Архив обреченности.

– Маме покажешь? – шепчет он, заметив, как палец зависает над кнопкой «отправить».

– Возможно, – одними губами шепчу я.

Даниил притягивает меня к себе ближе. Его рука тяжелеет на талии, обнимая теснее. Губы касаются лба легко, едва заметно, и я утопаю в нежности.

– Спи, – говорит он, закрывая глаза. Его пальцы все еще переплетены с моими.

Телефон гаснет, оставляя нас в темноте, где нет ни прошлого, ни завтра. Только прерывистое дыхание Оли, стук сердца Даниила под ухом и ощущение безысходности.

Сон не идет, и я лезу в галерею телефона, где хранятся воспоминания о нас. Палец скользит по экрану, листая снимки: мы в кофейне еще зло смотрим друг на друга. Это Оля подловила момент. Четкий профиль Даниила на фоне автобусного стекла. Несколько фоток из университета. Оля кряхтит во сне, переворачиваясь на бок, и я замираю, пока ее дыхание снова не выравнивается.

Дальше в галерее дневники, которые я сфотографировала у Андрея. Несколько писем Зверева. Фото страниц с выцветшими чернилами. Увеличиваю фрагмент: «…не для смертных рук сокрыто, ибо плата за дерзость – сама жизнь...» Пальцы дрожат, когда скроллю дальше.

Ветер бьет в тент, заставляя нейлон хлопать как парус. От этого звука мурашки бегут по спине.

«Запечатано кровью моей и потомков…» – строчка на обороте схемы ущелья.

Внезапно понимаю: Зверев не просто спрятал клад. Он украл что-то у Хозяйки. Что-то, что принадлежит Нави. Но зачем? Украл и не забрал себе? Эта мысль не дает мне покоя.

Телефон вибрирует, предупреждая о разряде батареи.

Даниил ворочается, его колено упирается мне в голень. Отодвигаюсь на сантиметр, стараясь не скрипеть спальником.

Гоняю в голове мысли, которые почему-то раньше мне не приходили. Данила Зверев вынес что-то из Нави и спрятал, запечатав своей кровью. Он не пытался это забрать, не хотел, чтобы это забрали другие. Он не оставил никаких сведений, и, если бы не переписка с его учителем, который знал слишком много, мы бы и не узнали ничего о спрятанном кладе.

А если Зверев спрятал не золото, а то, что Хозяйка хочет вернуть? Ключ, артефакт, часть ее власти… Что-то, что бесполезно в нашем мире, но имеет значение для Хозяйки?

Телефон гаснет, а я еще долго смотрю на потемневший экран, и в голове начинает рождаться смелый и шальной план. Впервые у меня появляется надежда. Возможно, у меня все же получится выкупить свою свободу? Мысль настолько неожиданная и сладкая, что учащается пульс.

Но что, если это не сработает? Если мой предок спрятал не то, что нужно Хозяйке? Рука сама тянется к Даниилу, но останавливается в сантиметре от его плеча. Не могу рисковать. Не сейчас.

Мне нужно дождаться рассвета и посмотреть, что скрыто в пещере. Если обмен не удастся совершить, значит, придется вернуться к первоначальному плану, про который лучше не знать ни Оле, ни Даниилу.