Просыпаюсь от ледяных мурашек, бегущих по спине. В доме так холодно, что пар от дыхания висит в воздухе, как дымка. Затопленная вчера печь давно остыла, оставив лишь горстку пепла. Оля ворочается на своей кровати, ее рыжие волосы торчат из-под одеяла, как взъерошенный хвост белки.

– Брр… – Она садится, кутаясь в плед, и тут же замирает, заметив нас с Даниилом на узком диване. Его рука все еще обнимает меня за талию.

– Кажется, я что-то пропустила, – тянет Оля, поднимая бровь. Ее голос звучит игриво, но в глазах мелькает обида. Интересно, когда я была должна поделиться с подругой тем, что мы помирились с Даниилом? Пока я вообще не готова обсуждать эту тему.

Я выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить парня. Пол ледяной, даже через носки пробирает холод. На улице туман такой густой, что соседний сарай едва виден. Бочка с водой покрыта тонкой коркой льда. Осторожно разбиваю ее. Вода обжигает кожу, как тысячи иголок.

Возвращаюсь в избу, растирая полотенцем покрасневшие руки. Даниил уже на ногах, пакует рюкзаки.

Завтракаем вчерашним пирогом. Сегодня он не такой вкусный, как вчера, отчетливо чувствуется, что рыба отдает тиной. Растворимый кофе горчит, как зола, и отчетливо хочется цивилизации. Оля морщится, но допивает до дна, заедая шоколадным батончиком.

– Машину оставляем здесь, – напоминает Даниил, застегивая рюкзак. – Дальше можно пройти только пешком.

Выгружаем снаряжение из багажника и распределяем на троих. Спинка рюкзака впивается в плечи, а ботинки хрустят по инею. Оля идет первой, весьма бодро и уверенно.

– До хижины добираться часов семь, если будем держаться в графике, – говорит Даниил, сверяясь с картой на телефоне. – Там есть дровяная печь.

Я оглядываюсь на поселок, тонущий в тумане. Хозяйка машет нам с крыльца, ее фигура медленно растворяется в дымке.

– Пошли. – Подталкивает меня Даниил, и мы начинаем подъем.

Сначала идем по проселочной тропе, петляющей между покосившихся изб. Окна забиты досками, а на крышах – гнезда. Ветер свистит в щелях. Оля подбирает ржавый гвоздь с дороги, крутит в пальцах и бросает в кусты.

– Привет из прошлого, – бормочет она, а я невольно ускоряю шаг.

За заброшенной деревней тропа выводит на поле. Стадо овец, похожих на грязные снежные комья, разбегается при нашем приближении. Пастух в потертой шапке машет рукой, крича что-то на диалекте, но мы уже сворачиваем к мосту.

Старая переправа скрипит под ногами, как расстроенная скрипка. Доски прогнили по краям, но центральные еще держат. Оля замирает, вцепившись в перила.

– Мне страшно, – ее голос дрожит. – Кажется, он сейчас развалится.

Даниил шагает первым, проверяя доски весом.

– Иди за мной, – он протягивает руку Оле. – Не смотри вниз.

Пока они переходят, я останавливаюсь на середине. Под мостом бурлит ручей, выгрызающий в камнях причудливые узоры. Вода пенится, ударяясь о валуны, и брызги долетают до меня, холодными иголками обжигая кожу на лице и руках. Завороженно слежу, как солнечный луч пробивается сквозь туман, превращая поток в жидкую сверкающую радугу.

– Маш, ну что ты там застряла?! – кричит Оля с противоположного берега, и эхо повторяет ее слова, будто дразнится.

Спускаюсь с моста и догоняю друзей, спотыкаясь о корни. Тропа резко уходит вверх, превращаясь в каменную лестницу, выщербленную временем. Валуны по сторонам напоминают застывших великанов, покрытых мхом и лишайником. Воздух густеет от запаха хвои и влажной земли.

– Ты же говорил, это легкий маршрут! – Оля плюхается на валун, вытирая лоб. Ее щеки пылают, а рыжие волосы слиплись от пота.

– Он и есть легкий, – парирует Даниил, подавая ей флягу. – Просто ты неподготовленная. Неподготовленным в горах всегда тяжело. Воздух разреженный, дышится хуже.

Карабкаемся дальше, цепляясь за корни берез и кедровый стланик. Пальцы в перчатках скользят по мокрым камням, а рюкзак тянет вниз, будто набит свинцом. В ущелье темнеет быстрее: солнце прячется за пиками, бросая фиолетовые тени на склоны. Где-то выше кричит ворон, и звук разносится эхом, словно небо отвечает ему.

Идем молча, прислушиваясь к шорохам. Ветер гонит по камням сухие листья, а под ногами хрустит ледяная корка. Первозданная тишина Урала обволакивает, как тяжелое одеяло, но в ней нет покоя – только ожидание. Что-то наблюдает за нами из чащи. Или мне кажется?

Оля выбивается из сил первой. Пока мы с Даниилом перепрыгиваем с валуна на валун, будто играем в гигантские классики, она плетется сзади, спотыкаясь о каждый камень. Ее рыжие волосы повисли сосульками, а куртка расстегнута, несмотря на холод.

– Эй, горные козы! – кричит она, останавливаясь и опираясь ладонями на колени. – Может, замедлитесь немного? Я же простой и несчастный городской житель!

Даниил оборачивается, пряча усмешку. Его дыхание ровное, будто он гуляет по парку, а не карабкается по склону.

– Через час будет речка. Там отдохнем.

Оля швыряет в него сосновую шишку, но промахивается. Шишка катится вниз, подпрыгивая на камнях.

У узкой, быстрой горной реки останавливаемся. Вода бурлит, разбиваясь о черные валуны, покрытые скользким мхом. Оля падает на плоский камень, раскинув руки, как морская звезда.

– Бросьте меня здесь. Заберете, когда пойдете обратно.

Я сажусь рядом, доставая из рюкзака протеиновый батончик. Разворачиваю и с наслаждением вгрызаюсь. Не очень вкусно, но зато питательно. И есть не хочется потом долго.

– Не надейся, – шепчу, сунув второй батончик Оле в руку. – Пойдешь с нами до победного, даже если придется тащить тебя на спине.

Оля фыркает, но разворачивает обертку протеинового. Зубы впиваются в липкую массу с ароматом лесных ягод, которых здесь явно никогда не было.

– Это вообще съедобно? – Морщится она, но послушно жует.

Даниил тем временем наполняет флягу из ручья. Вода ледяная, с привкусом железа. Он бросает в нее таблетку-обеззараживатель, и жидкость бурлит.

– Только чайник в хижине, – говорю, протягивая Оле термос. – Здесь еще остался чай.

Оля пьет маленькими глотками, морщась от горечи. Ее пальцы оставляют отпечатки на стальной поверхности.

– Если там нет печки, я вас обоих придушу спальником.

Поднимаемся тяжело. Перед нами река широкая, но мелкая. Под прозрачной водой переливаются камни, обточенные течением до гладкого блеска. Осенние дожди превратили ее в бурлящий поток, который с глухим рокотом разбивается о валуны, вздымая веера ледяных брызг. Воздух пропитывает водяная пыль, оседающая на ресницах колючими кристалликами. Даниил швыряет рюкзак на берег, растирая ладони, – пальцы у него красные, с побелевшими от холода костяшками.

– Летом здесь по колено! – Его голос рвется сквозь рев воды, рука резко указывает на цепочку камней, едва выступающих из пены. – Сейчас тоже можно перебраться на другой берег, но очень скользко.

Оля приседает на корточки, разглядывая ближайший валун – блестящий и словно натертый маслом.

– Я не смогу… – бормочет она испуганно, с ужасом уставившись на бурную реку. – Один неверный шаг – и рухнешь в воду, а течение здесь очень быстрое. Да и сама вода ледяная. Даниил, ты точно уверен, что…

– Не переживай, мы справимся! – говорит парень спокойным, уверенным голосом, которому хочется верить. – Давайте мне рюкзаки. Я сначала перенесу их на ту сторону, потом вернусь за вами. Оль, ты сможешь, я подстрахую. И тебя, и Машу.

Даниил забирает наши рюкзаки. Один вешает впереди, и два других – за спиной, точнее, по бокам, перекрестив бретели, чтобы рюкзаки не слетали. И, обвешанный, как новогодняя елка, вступает на первый скользкий камень.

Он движется как канатоходец: ставит ногу на камень, вжимает подошву в скользкую поверхность, замирает на долю секунды, ловя равновесие, и делает шаг вперед. Потом – еще один. Легко, словно идет не по скользким камням, а по асфальту. Его грации могут позавидовать цирковые акробаты.

Даниил легко перескакивает с одного мокрого валуна на другой, даже не глядя под ноги. Вода бурлит вокруг, разбиваясь о камни белыми гребешками, но он будто не замечает опасности – каждый прыжок точный.

Я замираю, наблюдая, как он запрыгивает на последний камень у берега. За всю дорогу он даже темп не сбавил. Подошва кроссовка в один момент начинает скользить, но Даниил ловко переносит вес на другую ногу, сохраняя баланс. Ни капли напряжения, будто река для него просто детская полоса препятствий.

– Эй, Маш, дыши! – Оля тыкает меня локтем в бок, но я не отвожу взгляд от парня.

Она прищуривается, переводит взгляд с меня на Даниила, который уже машет нам с противоположного берега. Ее рыжие брови ползут вверх, образуя кривую ухмылку.

– В общем, девочка у нас окончательно пропала. – С притворным сожалением вздыхает подруга.

Я наклоняюсь, делая вид, что поправляю шнурок на кроссовке, чтобы не отвечать, но в уголках губ прячу едва заметную улыбку.

– Это пока очень осторожное «вместе»… – бормочу, чувствуя, как жар поднимается от шеи к ушам. – «Вместе», у которого, возможно, нет будущего.

Оля фыркает, поправляя капюшон ветровки. Ее голос становится тише, серьезнее:

– Ты уверена, что он…

Шуршание гравия под ботинками обрывает вопрос. Даниил подходит, встряхивая мокрыми волосами, как собака после купания. Видимо, брызги долетели до волос, когда он возвращался. Теперь капельки сверкают на его ресницах. Он бросает быстрый взгляд на Олю, потом на меня, и уголок губ дергается в полуулыбке.

– Переходим? – спрашивает он, кивнув в сторону сложного маршрута. – Я подстрахую. Оль, давай ты первая.

Оля мешкает и явно хочет пропустить меня вперед. Но я понимаю: Даниил прав. Я преодолею маршрут проще, поэтому пусть она идет первой.

Пока я думаю, как донести эту мысль до подруги, парень уже разворачивается, указывая на самую коварную часть переправы – плоский камень, покрытый зеленым налетом водорослей.

– Там скользко. Лучше через левый уступ. Давай осторожненько.

Река ревет, вырываясь из узкого ущелья. Мутная вода, взбаламученная до каменистого дна, яростно бьется о валуны, оставляя на них пенную бахрому. Мы выстраиваемся цепочкой: Даниил впереди, я сзади, а между нами – Оля. Ее пальцы впиваются в руку парня так, что суставы белеют. Капюшон ее ветровки съезжает, открывая рыжие волосы.

Даниил двигается медленно, подстраховывая каждое движение нашей подруги. Его кроссовки уверенно находят опору даже на валунах, покрытых скользким мхом. Я вижу, как напрягаются его плечи, когда он разворачивается, чтобы перехватить Олю под локоть. Ее нога дрожит, когда девушка ступает на плоский камень.

– Не смотри вниз! – кричит он, перекрывая рев воды, когда мы начинаем двигаться слишком близко к обрушивающемуся вниз водопаду.

Но Оля уже заглядывается на стремительно бегущую воду. Колени подкашиваются, и она резко приседает, едва не выскользнув из хватки Даниила.

– Я не могу… – Ее голос срывается, когда камень под левой ногой качается, и от его края откалывается кусок, который тут же исчезает в бушующих волнах.

Я бросаюсь вперед, забывая о собственной безопасности. Кроссовки скользят по мокрым валунам, каждое приземление отдается болью в коленях. Рука сама тянется к плечу в тот миг, когда Оля, потеряв опору, резко наклоняется в сторону потока.

– Держись! – рычит Даниил, обхватывая ее за талию.

Моя ладонь впивается в ткань ее куртки, но рывок оказывается слишком резким. Нога соскальзывает с края камня, погружаясь в ледяную воду по щиколотку. Холод такой резкий, что я невольно вскрикиваю и едва не теряю равновесие, но Даниил успевает перехватить меня свободной рукой и теперь удерживает нас обеих. Я со стоном все же ловлю равновесие, потому что понимаю: если не сделаю это, мы полетим в холодную воду втроем. Даниилу просто не хватит сил удержать меня и Олю и при этом не потерять равновесия.

– Осторожно! Сделай шаг вправо! – Даниил, пятясь, тянет Олю к плоскому камню. Его рука дрожит от напряжения, но голос спокоен. Я осторожно отпускаю его руку, понимая, что могу удержаться самостоятельно, и вижу, как парень благодарно мне кивает. У Оли трясутся колени, совершенно очевидно, сама оставшиеся метры не преодолеет.

Мы двигаемся как единый механизм, осторожно, понимая, что одно неловкое движение – и окажемся в воде. Когда Оля наконец ступает на берег, ее ноги подкашиваются. Она падает на мокрую гальку и тяжело дышит.

– Все. Больше ни шага, – выдыхает она несчастно. – Никогда в жизни я больше не поддамся на ваши уговоры и не пойду в горы.

Я решаю, что негуманно сейчас напоминать Оле, что мы ее предупреждали и на своем участии в походе она настояла сама. Опускаюсь рядом, стирая ладонью грязь с джинсов. Помогает им это слабо. Даниил стоит чуть поодаль, всматриваясь в узкий проход между скалами. Начинает накрапывать мелкий дождь, оставляющий темные отметины на куртке парня.

– Осталось совсем недалеко, – говорит он, подбадривая нас. – Нужно сделать последний рывок.

Оля поднимает голову. Ее веснушчатое лицо искажает несчастная гримаса.

– Ты сказал «последний рывок» еще на том берегу!

– Тот был предпоследний, – Даниил лишь пожимает плечами, поправляя сползший ремень рюкзака. – Давайте, девочки, поднимайтесь! Чем быстрее пойдем, тем быстрее окажемся в тепле.

Последние пятьдесят метров выжимают из нас все силы. Ноги будто налиты свинцом, каждый шаг заставляет мышцы дрожать. Я спотыкаюсь о корень, покрытый слоем гниющих листьев, и едва успеваю схватиться за каменный уступ, обдирая ладони в кровь.

Оля идет сзади, ее дыхание тяжелое и вырывается из легких со свистом. Она запинается за тот же корень, что и я, и сдавленно ругается. В ее голосе отчаяние и подступающие слезы. Я сама вымотана и едва держусь на ногах. Двигаться вперед меня заставляет только понимание, что заночевать под валуном определенно не лучшая идея.

Даниил оборачивается, поправляя ремень рюкзака, съехавший набок. Его лицо серое от усталости, капли дождя застыли в ресницах.

– Не останавливайтесь только, – бросает он сквозь стиснутые зубы. – Иначе потом не встанете.

Холод пробирается под куртку, правый ботинок хлюпает при каждом шаге, мокрый задник кроссовки натирает пятку. Голова кружится от разреженного горного воздуха. Вроде бы делаешь вдох как можно глубже, а воздуха все равно не хватает.

Чертов дождь, зарядивший пару часов назад, не прекращается. Мелкий, как пыль, но бесконечно назойливый. Капли лезут за воротник, стекают по шее за спину. Волосы прилипают ко лбу, мешая обзору. Я всматриваюсь в туманную пелену впереди. Там, за поворотом тропы, едва угадывается темный прямоугольник хижины.

– Вижу! – хрипло кричит Оля, указывая дрожащим пальцем вперед.

Мне кажется, она так не радовалась, даже когда в старших классах школы выиграла приз за лучший костюм на новогоднем балу.

Даниил не отвечает. Он ускоряет шаг, а мы плетемся следом, спотыкаясь о камни, которые дождь превратил в скользкие ловушки.

Десять шагов. Пять. Хижина лесника, сложенная из почерневших бревен, стоит на краю обрыва. Стекла мутные от пыли и паутины, а дверь висит криво. Даниил зажигает фонарик, толкает ее плечом, и внутри хижины в тусклом луче света взметается пыль.

Мы валимся внутрь и падаем как подкошенные кто куда. Оля сразу плюхается на гнилую лавку у печки, я просто сползаю по стене, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Пожалуй, если я сейчас переведу немного дух, то даже смогу встать.

Один Даниил не поддается слабости. Он закидывает в печь сухую охапку дров, которая лежит тут же, в хижине, и разжигает пламя. Набрав на улице дождевой воды из бочки, стоящей рядом с хижиной, ставит старый, потемневший от времени чайник. Откуда у парня только силы берутся? Впрочем, он ведь не человек, и, возможно, поэтому более вынослив. Или просто привык жить без удобств.

Дождь стучит по крыше, намекая, что вряд ли закончится в ближайшее время, вероятнее всего затянется на ночь. Но мы под крышей и в тепле, от этого становится особенно хорошо. Еще бы найти в себе силы переползти на широкую лежанку возле маленького мутного окошка, за которым только разводы воды.

– Уютненько, – фыркает Оля, подсвечивая себе тонким лучиком фонаря на мобильном телефоне. – Прям как в сказке про Бабу-ягу.

Хижина пахнет сыростью и копотью, но после ливня это кажется раем. Даниил щелкает зажигалкой, поднося огонек к фитилю керосиновой лампы. Стеклянный колпак покрыт паутиной трещин, но свет все равно разливается желтыми пятнами по стенам, выхватывая из темноты грубые деревянные полки и ржавый крюк для котла. Оля находит старое, не очень чистое одеяло и тут же заворачивается в него.

– Здесь мышиные гнезда, – предупреждает Даниил, роясь в ящике стола. Вытаскивает полупустую банку с огарками свечей, один из которых обкусан по краям.

Даниил оставляет нас одних, позволяя переодеться. Я дрожащими руками стягиваю через голову мокрый, потяжелевший свитер. И радуюсь, что захватила запасной и не поленилась взять носки. Свитер, а точнее, безразмерная толстовка доходит почти до колен. У нее объемный капюшон и длинные рукава. Носки с оленями довершают образ, и я чувствую себя почти счастливой.

Оля тоже переодевается в сухое, и мы развешиваем одежду у печи. У меня второй сменки нет, и надеюсь, что эта высохнет до утра.

Возвращается промокший Даниил и переодевается прямо перед нами. Ни капли не стесняясь. Впрочем, я понимаю, что сейчас ни за что не согласилась бы выйти на улицу, туда, где все еще по жестяной крыше барабанит дождь, заливая окна сплошным потоком.

Чайник начинает бурлить, и Оля достает три пакетика макарон быстрого приготовления. Желтая упаковка местами порвалась, но содержимое цело, а значит, у нас будет ужин.

– Без специй, – говорит она, вручая мне порцию, и я благодарно киваю. – Ты же не любишь острое.

Пар от лапши смешивается с дымом, который тянется от керосиновой лампы. Даниил сидит рядом на скрипучем табурете, его плечо касается моего. И от этого ощущения тепла мне становится уютно и спокойно.

Чай завариваем на травах, которые Оля находит здесь в жестяной банке. На вкус как мокрое сено, зато обжигает горло, прогоняя остатки холода. Живот ноет от голода, и даже безвкусные, почти несоленые в моей тарелке бэпэшки кажутся пищей богов.

Оля засыпает первой, свернувшись на лавке в клубок и замотавшись в присвоенное одеяло. Ее рыжие волосы торчат, как пучок медной проволоки. Даниил гасит лампу, и мы остаемся в темноте, которую нарушает лишь слабый фитилек свечи в жестяной банке.

– Нужно спать, – говорит парень. – Завтра предстоит еще один сложный день.

Я киваю, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Спина ноет, замерзшие ступни еще до конца не отогрелись, и их покалывает, а мышцы ломит от усталости, но я почти этого не замечаю, потому что рядом со мной Даниил. Он поправляет одеяло на моих плечах, его рука задерживается на секунду дольше нужного.

Закрываю глаза под звук его ровного дыхания. Голова тяжело лежит на плече Даниила, а его рука неподвижно покоится на моей талии. От него пахнет дымом костра, горьковатой полынью и чем-то еще неуловимым. Тепло его тела ощущается сквозь ткань и разливается по всему телу, прогоняя остатки озноба. Я прислушиваюсь к ровному и глубокому дыханию. Кажется, парень уже спит.

Оля ворочается на лавке у противоположной стены. Свеча догорает в жестяной банке, отбрасывая дрожащие тени на потолок, испещренный паутиной. Дождь за окном стихает, но редкие капли все еще отбивают удары по подоконнику, будто кто-то лениво стучит пальцами.

Даниил вздрагивает во сне, его пальцы непроизвольно сжимают мой бок. Я замираю, боясь пошевелиться. Он не просыпается, лишь глубже втягивает воздух, а рука расслабляется. Сегодня мы ни разу не поговорили о нас. Было не до этого, но почему-то мне кажется, что наше хрупкое, зарождающееся чувство важно Даниилу не меньше, чем мне. Это чувствуется по тому, как он на меня смотрит и как заботится. В некоторых случаях слов не нужно.

Его ладонь сейчас лежит на моем предплечье, едва касаясь кожи, нежно и осторожно. Даже во сне он не отстраняется, будто я якорь, который удерживает его в этом мире.

Оля громко вздыхает во сне, и Даниил непроизвольно притягивает меня ближе. Его подбородок упирается мне в макушку, дыхание шевелит волосы. В груди что-то сжимается от щемящей нежности и смутных опасений. Страшно, что наше хрупкое счастье слишком легко разрушить. Завтра мы дойдем до ущелья, а сегодня… Сегодня его рука на моей талии, и этого достаточно.

Закрываю глаза, вдыхая смесь дыма и его запаха. Даже сквозь сон чувствую, как его пальцы слегка шевелятся, рисуя невидимые узоры на моей руке. Никаких слов не нужно, нам и так все понятно.