В такси не шевелюсь, впившись ногтями в потертый кожзам сиденья. Город за окном расплывается, а в голове возникают кадры, яркие, как вспышки фотоаппарата.

Даниил тянет меня за руку к радужному туману, где вода падает с высоты пятиэтажки. Брызги леденят кожу, а он смеется, ловя ладонью кристаллики льда, которые тут же тают в его пальцах. «Смотри, это не просто вода – здесь спят духи рек!» – кричит он через грохот, и я верю, потому что в струях мелькают тени с серебряной чешуей.

Мы несемся по узкой тропе, где камни осыпаются под ногами.

«Быстрее!» – Его голос сливается с ветром. Легкие горят, но я не останавливаюсь, пока он не хватает меня за талию перед пропастью.

«Учись чувствовать землю», – дышит он мне в волосы, а я дрожу не от страха – от того, как его руки прижимают меня к гранитной стене.

Утро. Роса на траве горит, как алмазная крошка.

«Стойка!» – командует Даниил, поправляя мои запястья. Раз за разом тренируем удары. «Не сила, точность», – повторяет он, и я злюсь, когда у него получается с первого раза, а у меня – только с десятого. И вот мы снова бежим по горам, легкие уже не жжет болью, пожалуй, я даже начинаю получать от этого удовольствие.

В мастерской пахнет ладаном и медью. Пальцы сами плетут проволоку вокруг причудливо ограненного малахитового сердца – Хозяйка велела встроить в узор свою печать.

«Не торопись», – Даниил кладет мне руку на плечо, но я даже не сразу это замечаю, словно уже окаменела.

Голова гудит, будто в ней поселился рой ос. Руки дрожат, цепляясь за подлокотник такси, а в ушах до сих пор звенит голос Даниила: «Ты слишком живая для этого места». Даже сквозь шум дождя по крыше слышу, как водитель щелкает пальцами перед моим лицом.

– Эй, девочка! – Он поворачивается, и я вижу в зеркале его нахмуренные брови. – Приехали. Выходи уже, иначе включу трафик.

Телефон в кармане вибрирует – приложение такси показывает оплату. Механически киваю, не в силах оторвать взгляд от лужи за окном. В ней отражается фонарь – желтый, размытый, как те воспоминания, что рвутся наружу.

– Выходим! – Водитель стучит ладонью по рулю, явно теряя терпение. – Ты вообще нормальная – расселась тут?

Рывком открываю дверь, спотыкаюсь на мокром асфальте. Холодный ветер бьет по лицу, смешиваясь с запахом бензина и мокрой листвы. Из-под капюшона замечаю Олю. Она съежилась на лавочке у подъезда, прижимая к груди мой розовый пуховик. Ее рыжие волосы слиплись от влаги, а кроссовки давно промокли насквозь.

– Машка! – Она вскакивает, роняя зонт. – Где ты пропадала?!

Бежит ко мне, не замечая луж. Хватает за плечи так, что сумка падает в грязь.

– Ты в порядке? – Ее пальцы скользят по моим щекам, будто ищут синяки. – Глаза красные, платье порвано…

Пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат. За ее спиной водитель все еще снимает нас на телефон, высунувшись из окна.

– Оль… – хриплю, поднимая сумку. – Дома все расскажу. Пойдем быстрее, а то погода просто жуть!

Она кивает, сует мне пуховик. Ткань пахнет ее духами – ванилью и яблоками. Знакомый запах, который теперь кажется единственной ниточкой, связывающей с реальностью.

Трясущимися пальцами натягиваю куртку и застегиваю до подбородка, будто он может скрыть дрожь. Оля молча поправляет мой съехавший капюшон, ее брови сведены в строгую черту. Поднимаемся по ступенькам, и я цепляюсь за перила, чтобы не споткнуться. Каждый шаг отдается в висках, как удар молотка. Только сейчас понимаю, насколько сильно я замерзла.

Поднимаясь передо мной, Оля быстро печатает в телефоне, приглушив яркость экрана. Ее ноготь стучит по стеклу. Думаю, подруга набирает сообщение маме. В подтверждение этой догадки Оля даже не спрашивает, а говорит утвердительно:

– Ночуем здесь. Одну я тебя не оставлю. Мне совершенно не нравится, как ты себя чувствуешь.

С облегчением киваю. Мне само́й не хочется оставаться одной. Входная дверь бесшумно открывается, а теплый воздух из коридора заставляет дрожать сильнее. На стене мерцает LED-подсветка – мамин новый дизайнерский прикол. Из гостиной доносится тихий звук телевизора.

– А, это вы, девочки? – Мамин голос звучит сонно. Она появляется в дверях спальни, поправляя пояс на шелковом халате цвета марсалы. Ее волосы уложены в небрежный пучок, а лицо светится после вечернего ухода. – Как вечеринка?

– Да… все отлично, замерзли только… – Мое «да» вырывается хриплым шепотом.

– Спокойной ночи, тетя Лена! – Оля перебивает, толкая меня в сторону длинного коридора. Улыбка подруги неестественно яркая, словно под вспышками камеры.

Мама машет нам рукой и исчезает, оставляя за собой шлейф дорогих духов. Прислоняюсь лбом к прохладной стене, вдыхая запах лаванды из диффузора. Дрожь не прекращается, даже когда Оля снимает с меня промокший пуховик.

– Оль… – Голос срывается. – Я… в душ. Замерзла как собака, до сих пор трясет. Сделай, пожалуйста, чай.

Подруга кивает и исчезает на кухне. Вода в душевой почти кипит – ставлю на максимум, пока кожа не краснеет от жара. Пар заполняет кабину, скрывая слезы. Из-за шипения воды едва слышно, как Оля возится с чайником: звенит ложками, открывает шкафчики с чаем.

– Маш, ромашковый или с медом? – кричит она через дверь.

Не отвечаю. Просто стою под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя запах дождя, малахита и его рук. Какая разница, с чем чай? Не хочу решать даже такую мелочь.

Вытираю волосы полотенцем и делаю глубокий вдох. Пар от душа еще клубится в ванной, а зеркало запотело, скрывая мое отражение.

– Маш, ты там живая? – обеспокоенно интересуется Оля через дверь, и я, сдаваясь, щелкаю засовом на двери. – Чай остынет!

Кутаюсь в безразмерный уютный халат и выхожу. В спальне пахнет мятой. Оля, как всегда, добавила ее в чай. Руки больше не дрожат, но под ребрами все еще ноет, будто я проглотила колючий комок.

Подруга сидит в моем любимом кресле, укутавшись в плед с космическим принтом. На столе дымится прозрачный чайник, где плавают лимонные дольки и веточки розмарина.

Беру чашку, обжигая пальцы, и плюхаюсь на кровать, которая недовольно скрипит от такого бесцеремонного обращения.

– Ну? – Оля поджимает ноги, устраиваясь удобнее. Ее взгляд острый, как скальпель. – Говори.

Рассказываю медленно, сжимая чашку так, что пальцы белеют. Про темноту кабинета Андрея, где пахло старыми книгами и пылью. Про то, как Даниил схватил меня за руку, когда услышали шаги за дверью. Как мы втиснулись в узкий шкаф, где его дыхание обжигало шею, а сердце колотилось так громко, что я боялась – нас услышат.

– Мы нашли дневник под столом. – Голос срывается, и я отпиваю чай, чтобы прогнать ком в горле. – Он… Даниил хотел его забрать, но я успела сфоткать страницы.

Оля наклоняется вперед, ее браслеты звенят, ударяясь о чайник.

– И что там? Вы успели посмотреть?

– Мы еще не успели. – Качаю головой. За окном завывает ветер, а тень от лампы дрожит на стене, будто пытается сбежать. – Но он сказал, что объяснит все. Про те сны. Про то, почему я… – Закатываю рукав, показывая малахитовую прожилку. – Только если поеду с ним сейчас.

Оля вскакивает, чуть не опрокидывая стул.

– Ты согласилась?! – Ее голос режет тишину. – Маш, он же тебе почти незнаком… Как можно быть такой беспечной! Надо было позвать меня!

– Знаю! – Встаю, чтобы не видеть ее осуждения. – Но это моя жизнь, Оль. Я должна была понять, поэтому и уехала с ним. К тому же ничего мне с ним не грозило. Ну, кроме моего прошлого… Мы поехали к нему, – продолжаю рассказ, теребя край подушки с выцветшими звездами.

Оля хрустит яблоком, откусывая слишком агрессивно. Крошки падают на мой плед, но я даже замечания не делаю.

– Мы поехали в тот страшный полуразрушенный дом. Но все не так просто, – добавляю, ловя ее взгляд. – Стоило нам переступить порог, стены… ожили. Штукатурка нарастала, как короста, окна сами собирались из осколков. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Это какая-то чертова магия. Если бы я не видела все это своими глазами, никогда бы в жизни не поверила.

– Ну, это очень странно, – тянет она недоверчиво. – В разруху мне поверить проще.

– И мне тоже, но против фактов не поспоришь, – огрызаюсь я, указывая на фото в телефоне. На снимке – восстановленная лестница с позолоченными перилами. – Он провел рукой по стене, и…

Оля перехватывает мой телефон, увеличивая изображение. Ее брови ползут вверх.

– Это фотошоп. Или ты трюк с линзами…

– Оль, ну какой фотошоп! Я это видела сама, своими глазами, полчаса назад! Мне кажется, ты уже поверила, что в моей жизни есть место сверхъестественному, а сейчас заставляешь меня в чем-то тебя убеждать? Не хочу! – Вырываю гаджет обратно. – Я сама видела, как колонны превращались в мраморные. Как воздух густел, будто мы вошли в другое измерение. Если не веришь, давай просто закроем этот разговор и ляжем спать. Я правда устала.

– Ну не злись, – просит она. – Я верю, просто в шоке.

Рассказываю про коридоры, где ковры сами расстилались под ногами, а старые обои сменялись шелковыми обоями с драконами. Как Даниил коснулся моей руки – и в голове вспыхнули воспоминания: мастерская с ткацкими станками, цепи из малахита, холодные пальцы Хозяйки на моей шее.

– Маш, как это может быть?! – Оля вскакивает, едва не опрокинув кружку с чаем.

– Сама не могу поверить, – шепчу я, рассматривая зеленую прожилку. Она пульсирует, будто подтверждая мои слова. – Но я видела. Помню, как создавала украшения для Хозяйки, отдавая свой талант. Мне кажется, именно поэтому я не могу заставить себя творить сейчас. Просто там я отдала слишком много.

– А ты вспомнила все? – Она присаживается на край кровати, холодные пальцы хватают мое запястье. – Даже то, как…

– Не все, – перебиваю, отдергивая руку. – Вот мы с Андреем у костра… Он смеется, достает из рюкзака зефир… Потом идем к обрыву… – пальцы сами сжимают горло, – а дальше – только падение. Я не помню, почему случился обвал. Было это чьим-то умыслом или это просто случайность? Не знаю.

Оля замирает. Ее дыхание учащенное, неровное.

– Может, это… защитная реакция? – предполагает она. – Мозг стирает травму. Там случилось что-то совсем плохое?

– Тогда я взломаю свой мозг. Я хочу знать всю правду. А еще мне кажется, я не смогу вечно скрываться от Хозяйки.

Ее взгляд скользит к окну, где за шторой мелькает тень пролетающей птицы.

– Тебе нельзя возвращаться к ней! – испуганно говорит Оля.

– Нельзя, – соглашаюсь я. – Но и прятаться всю жизнь – это тоже не вариант.

– Хорошо, – подруга вздыхает, сдаваясь, – давай тогда посмотрим, что в дневнике, который ты нашла у Андрея. Вдруг там есть ответы, – предлагает она, и я киваю, доставая телефон.

Оля подвигается ближе, ее колено упирается в мое. Экран телефона отбрасывает синеватый отсвет на стопку учебников, валяющихся на кровати. Я пролистываю галерею, отыскивая снимки, сделанные в кабинете Андрея.

– Вот, – выдыхаю я, увеличивая первую страницу. Пятна непонятного происхождения съедают часть текста, но кое-что читается: «12 июля 1897. Сегодня Данила вновь отказался вести меня к шахте. Говорит, горы не прощают любопытства…»

– Смотри, здесь печать. – Оля указывает на угол снимка, где угадывается старинный герб. – Похоже, это из архива геологического общества. Андрей явно рылся в исторических документах. Он серьезно подошел к делу.

Мы пролистываем галерею дальше. Выцветшие чернила, кляксы, обрывки фраз. Внезапно Оля замирает.

– Подожди, это же не почерк Южакова. Смотри – буквы угловатые и наклон другой.

Я приближаю фото. «В Чертово ущелье соваться не надо. Там нет ничего для мира людей. Д. З.» Инициалы дрожат в конце строки, будто рука подвела писавшего.

– Д. З. – Данила Зверев, – шепчу я. Пальцы сами тянутся к малахитовой прожилке на запястье. – Он спрятал шкатулку Хозяйки Медной горы в ущелье? Так получается? Даже учитель не смог заставить его раскрыть тайну.

Оля выхватывает телефон, листая дальше. На следующем снимке – письмо на пожелтевшей бумаге с выцветшей сургучной печатью.

Еще какие-то письма и отчеты. Несколько засаленных карт.

Обрывки переписки: «Он утверждает, что сокровища опасны. Но не объясняет чем». Я так понимаю, это про моего предка, который определенно знал больше, чем был готов рассказать.

Тишина в комнате густеет. За окном воет ветер, стуча веткой по стеклу. Оля обнимает себя за плечи, будто внезапно замерзла.

– Значит, Андрей не просто так таскал вас в те горы? Он искал шкатулку. – Ее голос дрожит. – Но зачем ему ты? Это же вообще нелогично? Если он хотел заполучить себе сокровище, логично не афишировать это наследникам?

Мне тоже это кажется очень странным. И пока какого-то внятного объяснения этому у меня нет.

– Не знаю. – Сжимаю кулаки. – Может, думал, я что-то помню из семейных легенд? Но я даже не слышала про сокровища до сегодняшнего дня.

– Нет. Это бред. – Оля резко встает, закручивая прядь рыжих волос вокруг пальца. – Если бы ему нужна была от тебя информация, он бы сначала постарался хоть намеками выяснить, в курсе ли ты. Но вместо этого он просто уговаривает тебя отправиться в поход, якобы по местам путешествий твоего предка. Все очень подозрительно. Но чем дальше, тем больше мне кажется, что обвал не был случайностью. Андрей пытался прорваться к шкатулке, а вы… – Она оборачивается, глаза блестят влагой. – … вы оказались на пути? Или просто случайно пострадали?

Не знаю. Чем дальше, тем сложнее разобраться.

Молчание висит между нами. Его разрушает только тиканье часов. Я закрываю галерею в телефоне, будто отсекая прошлое. Ничего нового там нет. Все ответы у живых. Тех, кто был в этой экспедиции. Только вот Андрей ничего не скажет. В этом я уже убедилась, но сдаваться не намерена.

– Нужно пообщаться с выжившими, – твердо говорит Оля.

Я киваю, глядя на тени под дверью. Там, в коридоре, маячит силуэт маминой вазы – изогнутый, как змея. Переставить, что ли?

– Завтра. С утра, – соглашаюсь я. С момента возвращения я общалась с Андреем, с Оксаной, которая, очевидно, заодно с Андреем, и с нашим преподавателем. Но ведь есть и другие выжившие. – А сейчас давай спать, а то голова трещит.

Оля тянется к выключателю, но замирает. В ее позе читается напряжение.

– Маш… – Она облизывает пересохшие губы. – А если они не захотят говорить?

– Ну, кто-нибудь что-нибудь скажет, – отмахиваюсь я. – Не драматизируй.

Этой ночью долго не могу уснуть. Ворочаюсь в кровати и пытаюсь считать сначала овец, а потом драгоценные камни, которые когда-либо ограняла. Лунный луч пробивается сквозь щель в шторах, рисуя на стене полоску света – тонкую, как лезвие. События вечера крутятся в голове каруселью: тени в кабинете Андрея, дрожащие страницы дневника, обжигающее дыхание Даниила в темноте шкафа. Каждый раз, когда веки слипаются, перед глазами всплывает малахитовая прожилка на руке. Она пульсирует в такт сердцебиению.

Засыпаю только под утро, когда за окном уже сереет.

Будильник не звонит. Просыпаюсь оттого, что Оля тихонько трясет меня за плечо. Солнечный свет режет глаза.

– Сколько вообще сейчас времени? – хрипло спросонья интересуюсь я. Кажется, мы проспали все на свете.

– Почти двенадцать. Твои родители ушли на работу, – сообщает она, поправляя спутавшиеся рыжие пряди. – Сказали, что один раз учебу можно и прогулять.

Это решение мамы и папы откликается в душе. Не хочу сегодня на учебу. Там Даниил, которого я не готова видеть. И Андрей. А еще мало просто отсидеть на парах, надо вникать, думать, что-то отвечать… А у меня в голове сумбур и каша. Кажется, я почти приблизилась к разгадке. Чувствую, осталось найти совсем немного деталей, чтобы собрать этот разрозненный пазл, и думать ни о чем другом не получается.

Встаю и, зевая, плетусь в ванную. Холодный кафель леденит босые ступни, а из крана капает вода, отсчитывая секунды: кап-кап-кап. Умываюсь и расчесываю волосы. Из зеркала на меня все равно взирает уставшее и помятое существо. Но с этим я ничего сделать не смогу.

Прохожу мимо зеркала в коридоре – того самого, с дубовой рамой, покрытой паутиной трещин. Останавливаюсь, будто кто-то дернул за невидимую нить. Стекло почернело от времени, искажая отражение. Раньше в этой глубине мерещилась Хозяйка: бледное лицо, пальцы с ногтями-клинками. Сейчас лишь рваная трещина пересекает поверхность, как шрам. Я точно помню, раньше ее здесь не было. Знакомый липкий ужас пробегает мурашками по спине.

Подношу руку к стеклу. Палец скользит вдоль щели, и вдруг вижу буквы. Словно кто-то вывел их изнутри влажным пальцем: «Вернись».

Отскакиваю так резко, что задеваю вазу на тумбе. Фарфоровый лебедь подпрыгивает, едва не срываясь вниз. Прижимаюсь спиной к стене, сердце колотится где-то в горле. Смотрю на зеркало снова – надпись исчезла. Лишь трещина зияет на месте последней буквы. Глупо надеяться, что Хозяйка забыла обо мне. Нет. Она просто сменила тактику. Ждет, когда я сдамся и вернусь к ней.

– Маш, ты там живая? – Оля выглядывает из кухни с кружкой в руке.

– Да… все хорошо, – бормочу, отворачиваясь от зеркала. Но холодок между лопаток не исчезает.

Запах ванили и топленого масла встречает нас на кухне. На столе, под серебряной крышкой с причудливой гравировкой, дожидается стопка блинов. Рядом – записка бабушкиным почерком, выведенным с нажимом: «Ушла на собрание географического общества. Не забудьте поесть».

– Боже, храни бабушку. Без нее в этом доме все бы ходили голодными, – бормочу я, включая газовую плиту. Синее пламя шипит.

Ставлю турку с молотым кофе на конфорку. Зерна для этой смеси бабушка до сих пор перемалывает вручную, как будто живем в девятнадцатом веке. Оля, уткнувшись в телефон, ерзает на табурете в ожидании своей порции бодрящего напитка.

– Когда-нибудь я куплю тебе кофемашину, – грозится она, будто я против. Это мама и бабушка считают, что настоящий кофе может быть только из турки. – Хочешь с розовым корпусом?

– Бабушка тебя проклянет и перестанет кормить, – фыркаю я и, когда пенка начинает подниматься, снимаю турку с плиты.

Блины исчезают со скоростью света. Сахарная пудра остается на губах, но нас это не волнует, как и калорийность нашего завтрака, плавно переходящего в обед. Потому что я вообще не помню, когда ела в последний раз. Оля, подозреваю, тоже.

– Так… – Подруга допивает кофе и переходит к делу: – Раз у нас сегодня свободный день, предлагаю не откладывать разговор с участниками похода. Начать можно с Иры. После обвала она отчислилась, но работает в кофейне «У моста». Я знаю, где это.

Я тоже знаю, даже бывала там. Когда-то давно, еще в прошлой жизни.

– Той самой, с фиолетовыми стенами? – переспрашиваю, вспоминая витрину, заваленную старыми книгами. – Кажется, мы с Андреем… – Голос сам собой обрывается. Не хочу вспоминать бывшего и его друзей.

– Все так, – кивает Оля, – Ира встречалась с Сашей… После его смерти она разорвала все связи… Я ее понимаю. Она поехала только потому, что Саша дружил с Андреем. И сам Саша мало интересовался горами, камнями и всем таким…

– Да, – соглашаюсь я, – Саша был школьным другом Андрея. Он и с Иркой познакомился, потому что постоянно тусил с нами.

– Его смерть в том обвале буквально сломала Иру, но если кто-то и знал настоящие планы Андрея, – это Саша. А он мог что-то рассказать Ире.

– Ты уверена, что она захочет говорить? После всего…

– Думаю, она не меньше тебя хочет знать, что произошло.

С этим сложно поспорить. Мы решаем не тянуть время и навестить Иру прямо сейчас, если нам повезет, то она на работе. Если нет, там можно узнать, где она живет. Потому что у меня даже номера телефона ее никогда не было. Мы общались постольку поскольку.

Солнце бьет в окно, отражаясь в лужах на асфальте. После вчерашнего ливня воздух из приоткрытой форточки пахнет мокрой листвой и землей. Город будто заново родился за ночь.

Открываю шкаф, и луч света выхватывает из полумрака красное пальто. Оно висит здесь с позапрошлой весны. Сегодня у меня настроение на яркое. К пальто достаю шарф. Мягкий, цвета индиго. Джинсы, свободный свитер и высокие ботинки на шнуровке. Тоже красные. В зеркале мелькает девчонка, которую я почти не узнаю: слишком яркая, слишком… живая.

Оля прислоняется к дверному косяку, жуя кончик распустившейся косы. Ее взгляд скользит по моему наряду, и мне становится немного не по себе. Подруга из-за меня не заскочила домой, а второй день ходит в несвежем вечернем платье – так себе удовольствие.

– Ты выглядишь, как модель из модного журнала, – бросает она, а я делаю жест в сторону открытого шкафа.

– Прошу! У меня этого добра много. Половину вещей я даже не доставала с момента возвращения.

Оля копается в груде свитеров, отбрасывая в сторону все, что кажется ей «слишком Машиным». Наконец вытаскивает бежевое платье с широким поясом, длинное и стильное. Прижимает его к себе, поворачиваясь перед зеркалом.

– Кажется, я потолще тебя на размер, – ворчит она, но молния все же застегивается. Платье слегка тянет в плечах, зато подчеркивает талию.

– Идеально, – говорю я, а она корчит рожу, поправляя складки на животе.

Куртку и туфли Оля оставляет свои. Перед выходом она еще раз крутится перед зеркалом, поправляя пояс.

– С идеальностью я бы поспорила, но определенно лучше, чем платье с хеллоуинской вечеринки.

– Готова? – спрашиваю, поправляя шарф.

– Как никогда, – отзывается подруга и первая выскакивает за дверь.

Солнце слепит, отражаясь в лужах, но я замираю на выходе из подъезда, будто наткнулась на ледяную стену. Он последний, кого я ожидаю увидеть. Даниил стоит у тротуара, облокотившись на мотоцикл. На нем короткая кожаная куртка и широкие, низко сидящие джинсы. Ветер треплет черную, закрывающую глаза челку. Что он тут делает? Ответ, конечно, очевиден, но я все равно не могу этого осознать. Не верю, что Даниил приехал ко мне. Сам.

Оля тоже резко замирает и переводит взгляд с меня на Даниила. Не хочу с ним говорить. И видеть не хочу.

Поджимаю губы и пытаюсь пройти мимо, буркнув Оле:

– Пойдем быстрее!

– Эй! – Оля тормозит меня, ухватив за рукав пальто. – Вы двое определенно должны поговорить. Я тебя подожду.

Подруга коварно сбегает от меня, оставив меня рядом с парнем.

Даниил отталкивается от мотоцикла. Широкие джинсы болтаются на бедрах. Когда он поднимает руку, чтобы снять перчатку, куртка приподнимается, обнажая полоску кожи у пояса – загорелую, с татуировкой, рассмотреть которую не получается.

– Маш… – Голос у него хриплый, уставший. И вообще, вид у парня, будто он не спал всю ночь.

Даниил протягивает руку, но я отступаю, упираясь спиной в холодную стену подъезда.

Молчание тянется так долго, что в ушах начинает звенеть. Где-то смеются дети, громко разговаривают люди, проезжают машины, но я все это слышу словно через плотное облако ваты.

– Нам надо… – начинает он, но я перебиваю, скрестив руки на груди:

– Мы спешим. – Голос звучит резче, чем хотелось. Уголком глаза замечаю, как Оля подается вперед, словно пытаясь читать по губам. – Давай в следующий раз? Правда некогда.

Даниил сжимает челюсти. Его пальцы непроизвольно дергаются, будто ловят невидимые нити.

– Тогда я поеду с вами.

– На мотоцикле мы все не поместимся, – бросаю я, уже жалея, что не прошла мимо.

– Без проблем. Оставлю его здесь.

Даниил смотрит на меня с решимостью, и я, немного подумав, все же киваю. Наши разногласия сейчас не имеют значения. Если кто и может оказаться полезен в нашем деле, то это Даниил. С ним мы быстрее найдем ответы на вопросы. А поговорить мы еще успеем.