В конце переломного 2014 года ветеран музыкальной журналистики Андрей Бухарин опубликовал свой программный текст о музыке в России на Colta.Ru. Он писал, что большинство «хипстерских» групп никогда не станут великими из-за своей боязни петь по-русски. Журнал «Афиша» и ее тусовку Бухарин считал ответственными за формирование конформной и скучной инди-сцены, упрекал в слишком сильных («Морская» XXI века, «Группа крови» для поколения нулевых) авансах Муджусу и не только. Ключевой тезис был выражен в финале статьи:

«Мне видится, что творческого успеха по гамбургскому счету молодой русский артист может достичь лишь при синтезе знания западной музыки и актуальных тенденций, с одной стороны, и национальной идентичности – с другой».

Статья «Цоев ковчег, или Мусорный ветер» не столько была пророческой, сколько фиксирующей запрос хипстерской и интеллигентной городской среды, которую, хотел он того или нет, выразил Бухарин.

Отсюда – глобальный запрос на русский язык в песнях рок и инди-групп, в частности – «хипстерский ресентимент» по Большому Высказыванию. Последний станет причиной, по которой хипстеры полюбят «Горгород», Хаски и Shortparis, – они увидят попытку такого высказывания. Но куда более глобальным трендом станет русификация нового поколения гитарной и электронной музыки в России. Музыканты, не просто заставшие паблики «ВК», но «выросшие» на них, приобщенные к их инфраструктуре с детства и юности, не будут стремиться петь по-английски и попасть на Pitchfork. Они доживут до времен, когда магия алгоритмов и рекомендаций сама будет подталкивать русскоязычную музыку к зарубежному слушателю. Такова будет история русского постпанка рубежа 2010–2020-х.

«Восьмидесятые возвращают меня в прекрасные времена, в которых я никогда не жил», – этой фразой можно было бы описать феномен ностальгии по синти-попу, постпанку и неону в поп-культуре 2010-х. От альбома Random Access Memories группы Daft Punk до сериала «Очень странные дела» – все были заняты косплеем и реконструкцией 1980-х. Для постсоветского пространства это была особенная эпоха: последняя декада, когда нас еще связывал или «сковывал одной цепью» советский строй. Декада, в которую уместились и «Пятилетка пышных похорон», и «Ускорение», и «Перестройка». И конечно, 1980-е устоялись как время «золотого века» русского рока. Эпоха БГ, Цоя, Летова, Янки, Кинчева, Мамонова, Агузаровой, «Наутилуса». Впрочем, по мнению многих очевидцев, спустя годы 1980-е были излишне мифологизированы:

«Культ Цоя и “Кино” сложился значительно позже, в нулевые. Никогда песня “Хочу перемен” не была никаким гимном ни у кого. Во времена, когда номенклатура именовала себя демократами, группа “Ария” была несравнимо популярнее “Кино”, а певцом перестройки всегда считался Игорь Тальков».

Как я уже писал раньше, свою роль в «канонизации» Цоя в XXI веке сыграли «Кинопробы» 2000 года. В 2010-е похожим событием стал выход фильма «Лето» Кирилла Серебренникова, рассказывающий историю дружбы Цоя и Майка из «Зоопарка». Жизнь рокеров окончательно превратилась в сказку-мюзикл, а исторических параллелей с современностью на экране невозможно было не заметить.

Выходу «ЛетА» сопутствовали и скандалы. Режиссер доделывал фильм под домашним арестом, пока государство обвиняло его в хищениях. Картину неплохо приняли в Каннах, но один из корифеев русского рока – Борис Гребенщиков – разгромил байопик о Цое, назвав его «ложью», а героев экрана уподобил «московским хипстерам». Примечательно, что роль Майка Науменко (как и песни «Зоопарка») в фильме исполнил Роман Билык из группы «Звери», а Shortparis сыграли кавер на All The Young Dudes группы Mott the Hoople (автором песни был Дэвид Боуи). Комягин позже говорил, что результатом недоволен. Рома Зверь получил хвалебные отзывы критиков за исполнение роли Майка Науменко. «Звери» в 2010-х не исчезали с радаров: в соавторстве с Виктором Бондаревым («До скорой встречи!») была написана заметная песня «Все лучшее в тебе» и ряд других. Но фильм «Лето» оригинально дополнил послужной список Билыка, который рисковал к концу десятилетия превратиться в постаревшую звезду из нулевых. В итоге Рома Зверь заслужил респект от молодого поколения и «хипстеров», столь нелюбимых Гребенщиковым.

Чтобы понять, как Цой повлиял на постпанк 2010-х, вернемся к артистам, о которых шла речь в начале книги. Екатеринбуржцы «Городок Чекистов» и ростовчане «Утро» были стилеобразующими группами 2010-х. Оба коллектива внесли важный вклад в развитие постпанка, так как пели на русском, но именно «Городок чекистов» предугадал референсы, к которым обращались новые группы, – стилизации под советскую эстетику и звучанию цоевского «Кино». Лидер группы Sierpien и одноименного постпанк-лейбла Артем Бурцев отмечал, что в нулевые и даже ранние десятые среди адептов стиля торжествовал курс на англофильство, Цоя считали «говнорокером». Группы вроде Manicure и Brandenburg не возводили свою генеалогию к отечественным артистам, петь по-русски было немодно.

Конечно, резонно заметить, что сама группа «Кино» в 1980-е ориентировалась на Joy Division и других представителей британского постпанка и «новой волны». Те, кто рискнул развернуться в сторону советского ретро, по факту вдохновлялись артистами, которые сами находились под англофильским влиянием, просто на 30 лет раньше! Но тут важно обозначить, что и постпанк был весьма разнообразным явлением. Если вы прочитаете книгу Саймона Рейнольдса «Все порви, начни сначала», то убедитесь, какое количество классических постпанк-групп 1980-х не звучали как Joy Division. Голос мог не звучать замогильно и отрешенно, а визуал – не транслировать виды промзон и типовых новостроек Манчестера. Просто Joy Division интуитивно ощущались как группа, созвучная неизбывной русской тоске. Группы, которые наперекор этой тональности пытались косплеить иной, например, более угарный и хард-роковый стиль (вроде «Казускомы»), появлялись в десятки раз реже, чем «грустные русские». Причем это родство между русским и манчестерским духом ощущалось не только из-за «холодного» звучания песен. Joy Division сознательно заигрывали с тоталитарной эстетикой, важной в отечественном контексте.

«Постпанк, начиная с Joy Division, в своем интересе к тоталитарному и в конце семидесятых вполне мог восприниматься как музыка с восточноевропейскими коннотациями – здесь английская традиция намного опередила отечественную. Можно вспомнить первое название Joy Division – Warsaw. Или мемуары английского журналиста Джона Пила, датированные 1987 годом: “Я думаю о них как о романтиках, как об интровертах и скорее как о немного русских… их музыка всегда заставляет меня чувствовать себя немного восточноевропейцем”».

Не все пели по-английски. На плаву оставались культовые русскоязычные группы родом из девяностых: «Мать Тереза» из Мичуринска и «Последние Танки В Париже» из Выборга. Вторые с начала нулевых существовали как петербургская команда. Лидер «Танков» поэт Леха Никонов стал связующим звеном между «перестроечным» Ленинградом 1980-х, «бандитским» Петербургом 1990-х и модным Питером XXI века. Он дружил с Андреем Тропилло и Эдуардом Старковым, тусовался в клубе TaMtAm и выступал в MOD, но главное – как музыкант он вместе с «ПТВП» прошел метаморфозу от колючего панк-рока до атмосферного постпанка.

Альбомы 2010-х «Порядок вещей» и «Ключи от всех дверей» сделали группу популярной у нового поколения. «ПТВП» и сами охотно впитывали новые веяния: от электронных элементов в духе The Mars Volta до витч-хауса. Тексты и стихи Никонова предвосхитили вайб русского постпанка 2010-х с их романтикой спальников, где «горят косяками ночные дворы». Но революционный запал Никонова оказался музыкантам 2010-х не по зубам: у поэта он восходил чуть ли не к Ульрике Майнхоф и народовольцам Российской империи. За редкими исключениями, вроде «Июльских дней» из Нижнего Новгорода, Sierpien из Москвы и Ploho из Новосибирска, мало кто из новой волны постпанка обращался к социально-политическим метаморфозам своего десятилетия. А Никонов еще в 2010-м написал собственный «Новый интернационал»:

Будет день, и минута, и звезды, и час,

И они еще будут изучены.

Когда мы, выполняя последний приказ,

Раздадим автоматы пацанам из Купчино,

С Елизара, Ржевки, Веселого Поселка,

Чтоб они стреляли по ментам и барыгам.

Мы завалим учащихся наркотой

И запрещенными книгами!

Также Никонов благословил «Новую русскую волну», в частности тепло отзываясь о группе Ploho. Не забывал Никонов и о хип-хопе: Oxxxymiron, Рома Англичанин, Максим Тесли и «Макулатура» в том или ином виде получили благословение русского поэта.

Но при всех регалиях «ПТВП» и других «старичков» заслуга «Городка чекистов» состоит в том, что они вдохновили музыкантов 2010-х переосмыслить именно советское наследие постпанка и нью-вейва («Труд», «Сад», «Вентиляция»). Следующий ход был за Новосибирском, в котором появилось три ключевые постпанк-группы десятилетия: Ploho, «Сруб» и «Буерак». Вся троица с 2015 года олицетворяла новую постпанк-волну фестиваля «Боль». Были и другие интересные группы, вроде красноярцев «Дом Моделей» (из которых затем выйдет «Жарок»), но широкой известности они не добились.

Лидеры Ploho и «Сруба» – Виктор Ужаков и Игорь Шапранский – учились в одной школе в параллельных классах. Но если с земляками из «Буерака» Ужаков дружил и даже помог записать EP «Пролетариат», то с Шапранским на протяжении всей карьеры тот соперничал. Музыка Ploho и «Сруба» заметно отличалась по духу. Ploho были поэтами бетонных постсоветских джунглей, вдохновленные «Городком Чекистов», а «Сруб» – шаманами сумрачных лесов. Голос Ужакова звучал отчужденно, будто записанный на старый магнитофон: «Трупы в серых домах ловят “Первый канал”, этот город погиб, этот город устал». В песнях Ploho проступал тлен обыденной жизни:

По бетонным лестницам шаги,

Вот так жил, жил, жил и не ломался,

На всех этажах живут враги,

Кто-то стучал, а кто-то перестукивался.

<…>

Я закончил институт, у меня есть подруга,

Люди любят каждый день и рожают друг друга.

В окно задувает дым с соседней помойки,

Мой дом, твой дом – Новостройки.

Шапранского за распевность сравнивали с Михаилом Горшеневым из «Короля и Шута», который пусть по касательной, но внес свою лепту в эстетику русского оккультного постпанка. Однако вместо стройного сторителлинга «Короля и Шута» Шапранский обращался к более абстрактным образам природы, славянского фольклора и язычества:

Поле пепел укроет в ночь,

Не туманы, но дым огней.

Не обманом, но волей слов,

Знаком бледных пяти коней.

Море мертвых сраженных тел

Вниз по рекам к острогам снов.

Горе тем, кто не мог быть смел,

В наших звездах спят пять углов.

На более поздних работах «Сруб» будут разбавлять свой готический постпанк дарк-фолком и даже блэк-металом. С последним их будет связывать и тематика песен – «988» посвящена рефлексии насильственного крещения страны в Средневековье, свойственной многим скандинавских группам:

Там, где над лесом черным пламя,

Где под мечом идолы пали,

Что, расскажи мне, стало с нами,

Кем мы с тобою стали?

«Буерак» иначе подошли к переосмыслению «Городка Чекистов». Там, где лидер «Городка» Слава Солдатов проговаривал свои грустные песни интеллигента, проживая их в реальности, тандем Артема Черепанова и Александра Макеева замуровывали своих лирических героев в стену иронии. Их первые песни источали лоу-файное обаяние: драм-машинка, простые, но мелодичные гитарные партии, характерная манера вокала, где голос не пропевал мелодию, а растерянно бросал фразы прямо в слушателя:

Я им всем говорю,

Это тренд, почитайте Furfur,

А они мне в рожу суют

Помет дохлых кур.

Опущен, зона-зона.

<…>

Опущен

За несоответствие.

В песне Russian criminal tattoo группа обратилась к теме, знакомой большинству сибиряков их поколения, – противоречию между молодежной модой на татуировки и отношением к рисункам на теле в блатной среде. Пока на Западе русская тюремная татуировка становилась модной (фильм Eastern Promises), а хипстерский Furfur писал об этом феномене статьи, в Сибири за «несоответствие» человека и татуировки все еще могли «опустить» – такова жестокая тюремная этика.

«Буерак» создали свой лор, опираясь на жизненный опыт и провинциальный культурный контекст. Один из лирических героев «Буерака» жил в воображаемом городке Усть-Чилиме со своими деревенскими суевериями и преступным прошлым. На EP «Пролетариат» он переехал из Усть-Чилима в большой город, но и в мегаполисе остался собой: пил одеколон, заказывал в клубах медляки.

На вид я очень скудный, неопрятный господин,

Лицо мое все в шрамах, руки склонны к преступлениям,

Но вот совсем недавно мне друг подарил

Спортивные очки на мой день рождения.

Теперь всегда мне роскошно и темно

И не видит люд моего лица блатного.

Другая часть песен была спета от лица интеллигента, который жонглировал словами вроде: «кубизм, футуризм, фовизм, сюрреализм, я выбираю репостмодернизм», а вместо алкоголя и веществ закидывался перед дискотекой корнем имбиря. Герои «Буерака» жили в современном мире, но будто впитали в себя наследие всех предыдущих эпох, были частью и советского, и общерусского контекста. Первое время «Буерак» воспринимали как недоразумение и прикол, как группу-мем. Тем любопытнее, что на момент написания этих строчек из всех российских постпанк-команд у «Буерака» самые внушительные прослушивания и грандиозная гастрольная история. По словам Артема Черепанова, все эти смысловые «мостики» к персонажам из блатного мира или отсылки к советским культурным кодам в песнях были осознанной необходимостью во времена, когда целые музыкальные направления, вроде мамбл-рока, существовали в отрыве от советского и российского исторического контекста.

«Электрофорез» из Санкт-Петербурга тоже обращались к контексту русской культуры. Этому способствовала среда, в которой возник коллектив, – отец клавишника Виталия Талызина в советское время торговал пластинками и был за это отчислен из института. Предки фронтмента Ивана Курочкина жили в Петербурге начиная с XIX века, а его тесть был первым вокалистом группы «АукцЫон». По словам Курочкина: «“Ленинградский рок-клуб”, TaMtAm, “Грибоедов”, “Ионотека” – все это смешалось и отразилось в нашей музыке». Питерский тандем отличался от сибиряков звуком – «Электрофорез» предпочитали гитарному саунду манерный и декадентный синти-поп с дарк-вейвом. В своих текстах они обращались в том числе к протестному наследию «Города трех революций», как в песне «1905», где угадывалось «Кровавое воскресенье» и его последствия:

Лицо закрыли простынью, а крест втоптали в снег.

В костер охапкой-россыпью летит гвоздик букет,

Удар, и юшка теплая смыла грязь с лица

И пыль с широких скул.

Еще одна невская лужа

От людей стала чуть красней.

Истошный вой скорых карет

Не даст уснуть еще несколько лет.

Уходит жизнь, зима за зимой,

А твое сердце все ищет покой.

После ряда успешных синглов и EP в 2017 году группа выпустила свой прорывной альбом Quo Vadis? («Камо грядеши»). Большую лепту в рост популярности тандема Курочкина – Талызина внес первый хит группы – «Русская принцесса»:

Сложно быть рядом с русской принцессой:

Так много стресса, так много стресса.

Мне среди друзей твоих тесно,

Но так интересно, так интересно.

Ко второй половине 2010-х ретромания и ностальгия победили. Общим местом стали не только русские тексты песен, но и апелляция к прошлому страны. Песни намеренно «состаривались»: по реверберации голоса, звуку гитар и драм-машин было невозможно понять, что перед слушателем – песня 2010-х или 1980-х. Молодые музыканты в качестве своих ориентиров и источников вдохновения стали называть советские группы, часть из которых была переоткрыта благодаря интернету в 2010-е годы: «Кофе», «НИИ Косметики», «Николай Коперник», «Оберманекен», «Дурное влияние», «Петля Нестерова».

Артисты 2010-х также вдохновлялись «Звуками Му», ранним «АукцЫоном» и «Браво» с Жанной Агузаровой, если пытались уйти от декаданса и депрессии в сторону яркого художественного безумия. Подобный трюк совершил новый проект гитариста Евгения Горбунова (NRKTK) и вокалистки Кати Шилоносовой – Glintshake, позже русифицированный и сокращенный до «ГШ». Их альбом 2016 года «Оэщ Магзиу» (ударение на втором слоге) самим названием отсылал к авангардной зауми начала XX века, в то время как саунд напоминал смесь Sonic Youth и Talking Heads с характерным «агузаровским» вокалом:

Получеловек

Ходит по Москве,

Получеловек

В полупиджаке.

«Давно хотелось настоящих русских песен. Не какое-то стебалово или камлание под один аккорд. Нам казалось, что альбом про Москву, про ощущение от жизни здесь. В итоге он получился даже пошире, в поля пошел. Основная идея альбома отражена в его названии – оно довольно празднично и помпезно звучит, притом что ничего не значит. В нем стремление русского человека к чему-то очень большому, всеобъемлющему и бессмысленному. Душа его распахнута и куда-то летит, а куда – это уже другой вопрос».

Горбунов продолжит развивать некоторые идеи из «ГШ» в своем сольном проекте «Интурист», а Шилоносова под брендом Kate NV выпустит крепкий альбом Room for the Moon, вдохновленный советской и японской музыкой 1980-х годов («не восьмидесятые, а некая смесь, пастиш из элементов разных культур восьмидесятых и девяностых», – поправил бы меня Иван Белецкий). Релиз захвалят на Pitchfork, но в России это ретроманское приключение пройдет менее замеченным.

А вот явление, которое станет по-настоящему массовым и игнорировать которое не получится, – это волна думер-вейв-групп. Если до них аттракцион ностальгии только приходил в движение, то к концу десятилетия думер-вейверы превратят его в настоящие «американские горки». Мы попадем в реальность, где советские панельки и утопленные в реверберации строчки русского поэта Бориса Рыжего станут мировым феноменом. Славянская грусть и эстетика советского тоталитаризма отправятся на экспорт.

Но давайте для начала определимся с понятиями. «Думер» – это интернет-мем пользователей соцсетей 4chan и Reddit. Депрессивный чувак из поколения Y с сигаретой в зубах, находящийся в перманентном экзистенциальном кризисе. Он тоскует по былым временам, у него трудности с социализацией в современном мире. При этом «ему не чужды периодические проблески надежды и восхищение красотой вечерних городских пейзажей». Думеров нельзя назвать реальной субкультурой. Люди, считающие себя думерами, говорят об этом в ироничной форме. Фактически это представители поколения миллениалов (рожденные с начала 1980-х до середины 1990-х годов), для которых характерны вышеперечисленные черты.

На протяжении всего десятилетия на постсоветском пространстве становились все популярнее паблики «ВК» вроде «Русской смерти», с их мрачными фотографиями индустриальных и провинциальных городов: ряды панелек, спортивные костюмы, заброшенные сельские кладбища, грязные автобусные остановки. И именно думер идеально вписывался в этот пейзаж: вот он, только что вышел из подъезда своей панельки, стоит и задумчиво курит, пока на фоне играет замогильный русскоязычный постпанк. Это то, как Восточную Европу часто показывают и воспринимают в Западной поп-культуре. За подобной «панельной» экзотикой свои клипы в Киев приезжали снимать и датская певица MØ, и шотландец Паоло Нутини.

На YouTube стали появляться большие «думерские» плейлисты (например, на канале JustMyFavStrangeMusic), где играл русскоязычный постпанк (а порой и на украинском, и белорусском), пока зритель видел картинку или анимацию с курящим на фоне панельки думером. Музыку, которая попадала в эти плейлисты (во многих случаях без ведома авторов), стали называть «думерской». Думер-вейв – не вполне отдельный вид музыки, но клише, которым ее удобно обозначать. И больше всего это клише связано с творчеством белорусской группы «Молчат Дома».

Первый заметный релиз минчан вышел в 2017 году и назывался «С крыш наших домов». Ретроманская драм-машинка, мелодичные и депрессивные мелодии гитар, замогильный вокал – все признаки славянского постпанка были собраны вместе. Первое время группа выступала с родственными по духу и настроению, хоть и разными по саунду коллективами, вроде «ДК Посторонних» или Sierpien из России. Но уже на релизе «С крыш наших домов» можно заметить яркую черту, сыгравшую большую роль в популярности ансамбля «Молчат Дома», – на обложке красовалась северокорейская недостроенная гостиница «Рюгён» в мрачном ракурсе «снизу» (высочайшее пустующее здание в мире на данный момент). В дальнейшем группа превратит дистопичные и монументальные постройки в стиле брутализм в часть своей визуальной айдентики. На обложке прорывного для группы альбома «Этажи» будет изображен другой отель из бывшего социалистического лагеря – «Панорама» в Штрбске-Плесо, Словакия. Так группа эффектно использовала архитектурную метафору антиутопии: показала несопоставимость размера здания и человека. Музыкальный «мозг» группы Роман Комогорцев говорил о визуальном коде группы так:

«Меня всегда интересовал тот период нашей истории, который называется “Перестройка”. И естественно, вся музыка, бывшая в тот момент, тоже интересовала. Одной из первых групп, которые я очень много слушал уже в сознательном возрасте, была группа “Кино”. И, думаю, это можно заметить по нашему стилю и по нашему звуку. Эстетика Советского Союза красива и празднична, торжественна, что ли, местами очень строга, от каких-то плакатов с лозунгами до брутальной, мозговыносящей архитектуры. Но нам нравится только оболочка, а никак не внутреннее содержание этой эпохи. Это важно понимать».

2019–2020 годы стали переломными для многих постпанк-групп того периода, и в частности – для «Молчат Дома». В это время вовсю раскручивался TikTok. Также в это время работу своих алгоритмов изменил и YouTube – песни «Молчат Дома» стали чаще попадаться иностранцам и становиться популярными во всем мире.

Эмалированное судно,

Окошко, тумбочка, кровать.

Жить тяжело и неуютно,

Зато уютно умирать.

Благодаря волшебству алгоритмов и рекомендаций, под депрессивные строки повесившегося в нулевые поэта Бориса Рыжего танцевали подростки по всему миру: от Азии до Латинской Америки. Так группа из Минска дошла до мировых туров, восторгов западной прессы, респекта от Гэри Ньюмана и подписания на американский лейбл Sacred Bones.

Еще один парадокс популярности постпанка конца 2010-х заключался в том, что, в отличие от мамбл-рока, где очевидным референсом звука и имиджа была современная «Пошлая Молли», музыканты вдохновлялись звуками прошлого. Но при этом они приходили к некоему общему знаменателю: к драм-машинке с узнаваемыми клэпами, к характерным синтезаторам и мелодичному звуку гитар, к замогильному и потустороннему, низкому голосу. Интуитивно и не сговариваясь.

Андрей Дегтярев из группы «Дурной вкус» рассказал мне, как появился на свет один из ключевых хитов русского постпанка – песня «Пластинки». К 2016 году Андрей распрощался с музыкантами из предыдущего проекта и находился в «свободном плавании». За его плечами к тому моменты были годы музыкальной деятельности в Петербурге, впрочем, не принесшие ни денег, ни популярности. «Пластинки» были записаны им в одиночку: по его словам, он хотел «наложить гитарный эффект на весь трек целиком», чтобы добиться необычного ретрозвучания. Так на «Пластинках» появился характерный, будто бы пленочный звук – на самом деле, удачно выбранный кабинет в плагине Guitar Rig. После мытарств и мучений, связанных со сведением, песня была готова, но аж до 2018 года лежала «на полке». Затем все-таки была выпущена, но мир не рухнул. «Пластинки» собрали несколько десятков лайков от друзей знакомых, и, может быть, Андрей бы вообще про нее забыл, если бы не его друг, который решил «раскидать» песню по «думерским» и постпанк-плейлистам. К 2019 году у «Дурного вкуса» начала появляться первая популярность, но прорывным для Андрея стал 2020-й, когда песня стала вируситься в TikTok. Так меланхоличный, но ритмичный меломанский гимн превратился в большой хит:

Приходи ко мне слушать старые пластинки:

Divine Comedy, Питера Гэбриела и Стинга.

Мир сошел с ума, надоело все, что там снаружи,

Давай до утра старые пластинки слушать.

Песню будут исполнять десятки кавер-музыкантов, без разрешения семплировать русские рэперы и распевать на концертах от Минска до Гуанчжоу. Магия алгоритмов и та веб-инфраструктура, которая органично возникла благодаря «думерским» плейлистам, помогла музыкантам быть услышанными повсюду.

Возвращаясь к статье Бухарина, означает ли все вышеперечисленное, что его прогнозы полностью сбылись?

Может быть. На постсоветском пространстве действительно появилась музыка, которая опиралась на собственную традицию, которая вспомнила о своих корнях и предшественниках. Эти два направления назывались мамбл-рок и постпанк.

Не хочу показаться тенденциозным, но кто из них в большей степени обращался к отечественной традиции? Те, кто ориентировался на «Кино», которые, в свою очередь, косплеили Joy Division и Duran Duran? Или те, кто, как Кирилл Бледный, каверил хит нулевых «Нон-стоп» группы Reflex? Ведь и у мамбл-рок генерации при всей пластиковости их звучания можно найти корни, уходящие не то в попсу нулевых, не то в поп-рок в духе «Зверей», не то вообще к песням Евгения Осина и «дворовой лирике».

Оказалась, что постпанк, вкупе с определенными визуальными тегами и ассоциациями, пользуется большой популярностью за рубежом. Но ни постпанку, ни мамбл-року в равной степени были не нужны критикуемые Бухариным старые медиа и СМИ. Новые группы органическим образом становились популярными благодаря новым технологиям и интернету. И, что должно быть особенно приятно постпанкерам, – прерванная связь поколений была восстановлена: ведь о «Молчат Дома», «Буераке», «Дурном вкусе», Ploho и «Электрофорезе» стали говорить как о наследниках русского рока (да и они сами «не брезговали себя так называть», по словам Виктора Ужакова), причем о наследниках более успешных. Русский рок 1980-х не удалось экспортировать на Запад при некоторых попытках. Постпанк-группы 2010-х не только стали известны за рубежом, но и убедительнее встроились в условное генеалогическое древо русского рока, чем вся альтернативная сцена нулевых.