Я не компетентен в теме русского шансона, поэтому заранее прощу прощения перед знатоками и пуристами жанра (если у этого жанра вообще бывают пуристы). Мой рассказ об этой музыке будет обзорным, а всех страждущих отправляю читать новую книгу Наташи Хомяковой «Ништяк, браток!». Там про русский шансон написано гораздо подробнее и глубже. Меня интересует шансон как социальное явление поп-музыки 2010-х. Ведь столько, сколько собирали артисты русского шансона по всей стране в начале 2010-х, не собирал никто.
Среди людей, думающих и говорящих по-русски, тоже много поклонников шансона во всем мире. В Европе, в США, в Израиле эта музыка давно собирает залы. У фанатов шансона могут быть разные дела, доходы, привычки, но их связывает общее прошлое – они успели увидеть советскую и раннюю постсоветскую действительность своими глазами. В России же эта музыка пользуется народной популярностью, хотя «народной» ее саму называть неправильно. Сошлюсь на великого Артема Рондарева:
«Во-первых, совершенно безосновательно считается, что это “народная” музыка. Меж тем по всем формальным признакам шансон – музыка вовсе не народная, а эстрадная: здесь характерный эстрадный песенный формат, здесь важно авторство, шансон напрочь лишен какой-либо артикулированной мелодической традиции, а артисты его живут по законам концертных организаций. <…> Во-вторых, не менее безосновательно считается, что шансон – это синоним “блатняка”. Это чушь. Блатная песня, то есть наследие куплетистов и городского сиротского романса, давно уже в такой синкретической стилистике, как русский шансон, занимает даже не самое почетное место – на фестивалях русского шансона можно слышать вперемежку самые разные в стилистическом плане номера, в диапазоне от бардовской песни до поп-джаза. Шансон уже лет двадцать как umbrella term, соединяющий в себе стили, в которых играются “простые мелодичные искренние песни”».
«Лично я могу предположить, что в своем большинстве то, что сегодня называется “русский шансон”, представляет собой эстрадную песню, в основе которой лежит авторская песня, где имеет место приоритет текста над музыкой».
В общем, люди приходили к шансону за искренностью, простотой, а также «жизненностью» песен. Не изобретательность аранжировок ценилась превыше всего в русском шансоне. От песен ждали доходчивых слов, а от исполнителей – удачного попадания образа в целевую аудиторию. В «лихие девяностые» была проделана главная работа по формированию музыкального канона русского шансона, а в нулевые создана инфраструктура для тотального контроля аудитории. Промоутеры, продюсеры, радиостанции, премии, – благодаря всему этому шансон буквально оккупировал Россию.
Дальше наступила эра постшансона. Блатной шарм в жанре сменился респектабельным гламуром. Из кабацко-ресторанной музыки извлекли криминальную составляющую текстов. Большую роль в этом сыграл Григорий Лепс, чей образ мачо-кота Базилио в белом пиджаке и черных очках резко контрастировал с амплуа героев шансона 1990-х: Круга, Наговицына, Розенбаума. Тем, кому хотелось чего-то менее пафосного и более «дворового», оставили музыку Трофима с песнями про военных, дальнобойщиков и Родину. Но ключевая перемена случилась: если шансон 1990-х тематически еще наследовал городской романс и блатняк, то в нулевые годы от уголовной романтики мало что осталось. Среди лирических героев песен шансона было почти невозможно найти маргиналов. Исключения – артисты, чей образ и имидж были завязаны на тюремно-блатной тематике, вроде Владимира Ждамирова из группы «Бутырка».
Новым звездам приходилось быть средним арифметическим традиционных представлений собственных слушателей, то есть обладать не столько музыкальным талантом, сколько нужной внешностью и габитусом. Именно поэтому Стас Михайлов и Елена Ваенга стали главными лицами шансона 2010-х. Он – за «рассветы и туманы, моря и океаны», крест на волосатой груди и за ласковое слово «боженька» по отношению к Творцу из своих уст. Ваенга – за то, что «обманув саму себя, попала в плен, где всю ночь играл рояль – Шопен» (после такого плена было бы неплохо пройти качественный курс реабилитации от ПТСР), артикуляцию и жесты, переигрывание в интонациях и неприступность, присущую женщине Севера (Ваенга родом из небольшого города Мурманской области). Михайлов и Ваенга не выделялись особенными вокальными талантами, некой характерной манерой и подачей (присущей Лепсу), они просто были идеальными посредственностями. Каждый слушатель вкладывал в них те качества, которые были ему близки.
Хотя в песне «Ягода» с альбома «Белая птица» Ваенга легко уходила в R&B и в соуловые мелизмы, ее стандартная певческая манера склонялась к экзальтированной мелодекламации. Это работало на образ «поэтессы» – нечто похожее, но значительно позднее я услышал в исполнении Веры Полозковой, пусть уровень текстов там был слегка повыше.
«Это я к чему, вот эта волна шансонье – Лепс, Ваенга и Стас Михайлов – вообще никуда не годится. Тексты ужасно мутные, какие-то алкогольные откровения, за которые стыдно утром. Я понимаю, артисты пытаются выйти за рамки жанра, что в принципе похвально, но они это делают так, что приличным людям хочется срочно зайти обратно».
Дешевая сентиментальность всегда идет в пакете с одами Родине. Елена Ваенга сделала локальный патриотизм и упоминания Баренцева моря частью собственной айдентики. Любопытно, что Стасу Михайлову тоже была не чужда гражданско-патриотическая лирика в духе Игоря Талькова. И хотя настоящим спросом подобное искусство будет пользоваться уже в 2020-е. (музыкально – с песнями SHAMAN’a, поэтически – со стихами Дениса Чернухина), в репертуаре Михайлова была песня «Покаяние» с таким текстом:
Когда не будем знать, кто мы,
Своих корней и своих предков,
То пепсикольная страна
Сожрет нас мигом, без объедков.
Они и так, как злые псы,
С слюной, текущею из пасти,
Стоят у наших рубежей,
Скулят и лязгают от счастья.
От предвкушения того,
Что ты оплот последний христианства,
И что ты не будешь никогда
Грозой всемирного пространства.
На экране во время исполнения «Покаяния» демонстрировали американцев с лишним весом, Виктора Ющенко, некий ассоциативный ряд кадров с «загниванием» Запада. Стас Михайлов уходил за кулисы менять пиджак, а композицию доигрывали музыканты певца. Нью-эйдж-симфония из синтезаторов и гитар постепенно превращалась в вагнеровский «Полет валькирий». Стало страшно за людей в зале и за будущее страны, да? Описываемое шоу имело место в 2011 году.
С чем связать популярность Стаса Михайлова и Елены Ваенги у публики? Почему в сидячих залах на концертах Михайлова не только не было свободных кресел, но и свободных ступенек, а люди прижимались к стенам? Как объяснить тот факт, что Михайлов собирал Ледовые и Кремлевские дворцы? Как мы допустили, что перед концертом в ДК Брянского машиностроительного завода торговали брелоками и календарями с изображением Ваенги?
Для начала посмотрим на портрет аудитории. Александр Горбачев в 2011 году побывал на концертах Михайлова, Лепса и Ваенги во Владимире, Москве и Брянске и описывал публику как преимущественно женскую. В мужском туалете брянского ДК на концерте Ваенги знакомые мужчины оправдывались, мол, «пришли с женами». Концерт Михайлова в Ледовом дворце и вовсе обошелся почти без мужчин. Маркетолог скажет, что в сфере подобного досуга женщины – более платежеспособная и лояльная аудитория, чем мужчины. Завоевав эту публику, Михайлов и Ваенга обеспечили себе безбедную старость.
Но затем обратим внимание и на социальный портрет слушателей. Пенсионерки. Бухгалтеры. Учительницы. Работницы прокуратуры и судебного аппарата. Журналистки муниципальных газет и профессора вузов. Короче говоря, бюджетники и их семьи с невысокими доходами. Приходя на концерт, они не только получали дозу патентованной душевности. Они приобщались к усредненному представлению о «солидности» и «заслуженном успехе» в России. Зрители могли заметить, что певец не пытается сойти за «своего», а, напротив, носит сияющие костюмы и кокетливо оголяет грудь, визуально отличаясь от собственной провинциальной аудитории. Тем не менее они мгновенно раскупали билеты на его выступление не потому, что он социально близкий для публики, а потому, что его статус является для нее желанным, хоть и недосягаемым идеалом.
«Успех Стаса Михайлова имеет ту же природу, что и высокий конкурс в милицейские институты или на факультеты госуправления: олицетворением успеха и благополучия в современной России для широких масс является именно государственный человек, причем не трибунный болтун, а неяркой внешности чиновник на Maybach и с Vertu; если депутат Госдумы, то с бело-сине-красным значком из бриллиантов, сапфиров и рубинов».
Так родился стигматизирующий термин «Россия шансона». Он дал упрощенное объяснение: дескать, возрастные бюджетницы из провинции и их мужья – главные потребители шансон-индустрии: раз они согласны слушать такое говно, они жить и работать тоже смогут при любом режиме. Михаил Пожарский в своем телеграм-канале рассказывал про «принцип диссонанса» – о том, почему государство продолжает платить бюджетникам мало, а они продолжают оставаться лояльными конформистами:
«Чем больше унижений они переживут и чем меньше им платят, тем больше будет их потребность убедить себя, что они делают нечто правильное и служат правильным целям. Поэтому нищенские зарплаты – это не баг, а фича. Государство могло бы позволить себе платить больше, но цель заключается в том, чтобы держать людей в черном теле. Чем чернее тело, тем больше искренней веры в пропаганду будут демонстрировать люди».
«Россию шансона» противопоставляли либеральной столичной публике, которая придумала себе другое клише, – «люди с хорошими лицами». Подобный социальный расизм бумерангом вернулся московским интеллигентам. Ведь спустя годы комментаторы из провинции радовались, что «люди с хорошими лицами» были вынуждены покинуть Родину и жить в эмиграции. Как мы знаем, среди них было много музыкантов.
Музыкальный критик, автор телеграм-канала «Русский шаффл» Олег Кармунин значительно позднее, на волне успеха новой русской поп-музыки в 2017 году будет проклинать теле- и радиопродюсеров начала 2010-х за эксплуатирование шансонной тематики: мол, если бы тогда у народа были технологии и выбор, он никогда бы не рухнул в объятия шансона. Айфоны стали доступнее, стриминги стали частью повседневности, и уже в 2017-м вершины чартов iTunes штурмовали «Грибы», Скриптонит и Эд Ширан.
«О чем говорят опубликованные чарты? О том, что у людей улучшился вкус? Совсем нет. Просто с помощью пресловутого айфона народ наконец-то получил возможность выбирать. И из бесконечного разнообразия музыки он выбрал, вы не поверите, хорошую. Потому что народ – не идиот. <…> Как только у людей появилась альтернатива, они отказались от песен, где “туманы” рифмуются с “океанами”, и перешли на рэп, в котором глаза сравнивают с бликами в играх NBA. <…> Оказалось, что “Россия шансона” – это страна, выдуманная циничными московскими продюсерами. Они всегда имели четкое представление о том, что должно нравиться. Сами продюсеры при этом слушали классную западную музыку, в чем, кстати, открыто признавались. Дорогие продюсеры! Почему бы не сделать в России такую же качественную эстраду, какую вы любите? Что вы говорите? Народ не поймет? Горите в аду».
Но что, если предложение просто соответствовало спросу? И Стаса Михайлова, и Елену Ваенгу стали показывать по телевизору, когда они уже круглогодично гастролировали по стране. Их доминация на радио и ТВ была следствием бешеной популярности в народе, а не только коварных планов продюсеров. С другой стороны, в истории того же Стаса Михайлова много пробелов (например, мы плохо понимаем, чем певец занимался в период 1997–2002 годов, биография мутная), так что конспирологических теорий тут не избежать. В шансоне странности с биографиями нередки, зачастую артистам их мистифицируют и конструируют: можно вспомнить Катю Огонек, чей продюсер придумал легенду, согласно которой она сидит в Магадане и скоро выйдет по УДО. Нередки были для шансона и связи с властью: дед Сергея Наговицына – Иосиф – был видным большевиком, хорошо знал Ленина и Литвинова. В 1918 году приехал из Лондона создавать удмуртскую государственность. По его инициативе столицу Удмуртии перенесли из Глазова в Ижевск.
Тейк о «технологической отсталости» как главной причине потребления людьми шансона, в свою очередь, сомнителен. Ведь куда деть комментарии на сайте «Первого канала»? Их оставляли сотни счастливых фанаток Стаса Михайлова в ожидании показа концерта певца. В 2010 году у этих людей уже был интернет, но вот как они воспользовались своей «свободой»:
«Стас! Была на концерте в Омске. Пока слушала Вас, душа отлетала к небесам! Вы – мой любимый певец! Здоровья Вам, Стас, а народная любовь у Вас есть. Вы ее заслужили! Низкий поклон Вашей МАМЕ и здоровья, и долголетия ей! Мы ВАС любим!»
Или:
«Здравствуйте, уважаемое руководство «Первого канала»!!! Неужели это правда, что вы выполните многочисленные просьбы поклонников замечательного поэта, композитора и певца СТАСА МИХАЙЛОВА, и повторите 7 ноября его концерт в Кремле “Между небом и землей”, который вы показали 29 августа 2010 года?!!! О, это будет СУПЕР!!!!! Это будет СЧАСТЬЕ!!! МОРЕ СЧАСТЬЯ!!!! СПАСИБО ОГРОМНОЕ, “ПЕРВЫЙ”!!! “ПЕРВЫЙ” – ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЕРВЫЙ!!! САМЫЙ ЛУЧШИЙ КАНАЛ!!! Вы – молодцы, вы поняли, каким должен быть НАСТОЯЩИЙ АРТИСТ в лице моего любимого (и не только моего, а миллионов женщин, не сомневаюсь в этом!) СТАСА МИХАЙЛОВА!»
Но «русский шансон» – это действительно зонтиковый термин. Он может вмещать в себя много разнообразного – и интересную музыку в том числе.
«Арт Обстрел, Том 1» Михаила Бублика входит в число именно таких записей. Бублик урвал множество «шансонных» премий и наград. Но стилистически его альбом был слабо связан с клише шансона. Музыкально он состоял скорее из поп-рока, сальсы и босса-новы. В песне «Сорок тысяч верст» ритм вообще смещался на слабую долю, в других песнях была заметна страсть автора к карибским и бразильским ритмическим рисункам. Композитор Александр Шульгин сравнивал Бублика с американцем Джейсоном Мразом. Мне же на ум приходили сравнения с лирическими песнями «Калинова Моста», только без перемудренных текстов Ревякина. Сам по себе Бублик производил впечатление простого, честного парня:
«Вот понравился мне мужик… Иногда в самой коротенькой песне чувствуется и характер, и мощь, и степень таланта. Меня зацепило это сразу».
По собственному признанию, диски с музыкой Бублик рассылал по всем существующим радиостанциям и смог достучаться до авторской передачи самой Примадонны «Алла ищет таланты». Пугачева дала хороший буст карьере певца. Талантливого мариупольца затащили в болото русского шоу-бизнеса, а он продолжил плавание в собственном стиле. Хотя большинство людей по-прежнему ассоциируют Михаила с песней «Будет светло» или вспоминают совместку с Ваенгой, как музыкант и аранжировщик он шире, глубже и мощнее.
Сюда же можно отнести и «Метафизику» Розенбаума. Название релиза «сложное», что идеально подходит содержанию: Александр Яковлевич обошелся без образа Сэмэна, казака, гуляки или военного, а спел о том, что у него на душе, при этом начинив большую часть текстов философским пафосом. На своем двадцать восьмом (!) альбоме и на седьмом десятке артист выдал что-то необычное.
В «Метафизике» звенят гитары и струнные, грохочут духовые и ударные, а пьесы балансируют между арт-роком, блюзом, джазом и латино. Песни излучают вайб инфернального кабака, где вместо зрителей сидят призраки из прошлого певца (в альбом вошли вещи, написанные в разные годы, даже в 1970-е).
«Метафизика» не требовала признания у публики, что ходила на концерты ради «Уток», «Ау», «Вальс-Бостона» и «Гоп-Стопа», зато это дало вволю кайфануть самому Розенбауму. Этот многоплановый музыкант никогда не тянулся к репутации «барда с гитарой», просто прославили его песни, стилизованные под блатняк. «Метафизика» – его композиторский payback в индустрии.
«Я вырос в музыке разной. Симфонической, эстрадной, джазовой, уличной и, конечно же, в роке. Просто не приняв засилье искусства советских ВИА, автоматически ушел в другое – песню, которую можно исполнять и петь одному, без коллектива. Сегодня же я вернулся. Я соскучился по той музыке, которую стал редко слышать на эстраде».
2010-е стали временем расцвета проекта «Народный махор» музыканта и ведущего Ярослава Сумишевского. Его онлайн-шоу оказалось в тысячу раз интереснее той нарядной потемкинской деревни, которую можно было наблюдать по ТВ на трансляциях шансон-премий. Сумишевский устроил настоящее «хождение в народ»: ездил по городам России и снимал ресторанных певцов. Затем он приезжал к разным музыкальным экспертам вроде Валерия Сюткина и включал им записи выступлений кабацких певцов, а они выбирали лучших. Сами выпуски собирали большие просмотры, а в финале участников ждал денежный приз.
Важнейшими новыми именами в шансоне 2010-х были певица Женя Любич и белорусская группа «Серебряная свадьба». Причем, если мы понимаем шансон не как постсоветскую сентиментально-эстрадную музыку, а как смесь кабаре и цыганского джаза, эдакий саундтрек старого ночного Парижа.
Женя Любич была лучшей кандидаткой, чтобы вернуть жанр к французским корням. Девушка из интеллигентной петербургской семьи – бабушка преподавала историю молодому Розенбауму в мединституте – с юных лет участвовала в заграничных музыкальных конкурсах, а в нулевые сотрудничала с французской группой Nouvelle Vague. Вместе с продюсером Марком Коллином зарубежные музыканты подсобили Любич в записи дебютного альбома C’est la vie. Песни на русском, французском и английском языках помещали слушателя в антураж ночных парижских улиц в духе работ Грейс Джонс. Параллель тем более уместна, что Любич, как и Джонс, сама много времени провела во Франции. Мир проклятых поэтов, роковых женщин и загадочных мужчин предстал в песнях Любич вместе с изящными аранжировками:
Ты на меня влияешь пагубно,
А я курю уже в который раз
Ту сигарету – папиросочку,
Что ты мне дал, а мне понравилось.
Ты на меня влияешь пагубно,
А я ночами пью одна абсент,
Его принес когда-то мне домой,
И вот настал момент.
На мой вкус, следующие альбомы Любич были перенасыщены минималистичными балладами. В таких аранжировках интонации ее голоса казались слегка наигранными. Новая волна тикток-славы пришла к музыке Любич в 2020-е годы, когда шуточная песня с альбома C’est la vie стала популярной. Речь о композиции Russian Girl, которая удачно зарифмовалась с модным в 2023 году slavic bimbo трендом. По признанию певицы, изначально Russian Girl была стебом над русскими певицами, пытающимися петь на английском языке и мечтающих о популярности на Западе. Гротескно пропевая все возможные стереотипы о России, Женя Любич записала песню-мем:
Ah, I am a just a simple Russian girl
I’ve got vodka in my blood.
So I dance with brown bears
And my soul is torn apart.
Oh, I dance with brown bears
And my soul is torn apart.
«Серебряную свадьбу» одно время называли «самой известной белорусской группой за границей», наравне с «Ляписом Трубецким». Причиной тому регулярные выступления на европейских рок- и джаз-фестивалях. Светлана Залесская-Бень, или Бенька, возглавляла театр кукол и потому отлично вжилась в образ солистки бродячего оркестра из французской провинции. Помогали делать шоу и два чемодана различного реквизита: от кружевного белья до циркового инвентаря. Сами песни настолько скрупулезно воссоздали атмосферу кабаре, что порой можно было спутать их с шедеврами эпохи 1910–1920-х:
Вы мне не дарили французских духов,
Зато стихов дарили целые кучи.
А что мне толку от Ваших стихов,
Духи, по-моему, лучше!
Вы не дарили мне платьев, не дарили цветов,
Не водили ужинать в ресторацию…
Все, хватит пить мою кровь,
Я – во Францию!
Одной из черт «Серебряной свадьбы» как фрик-ансамбля стала склонность к абсурдизму в духе стихов Хармса и обэриутов. В песнях мелькали воробушки, караси и целые пищевые цепочки:
Смерть, красивая, словно Брижит Бардо,
Меня посадит в карман своего пальто.
Я распадусь на разные вещества.
Меня съедят прекрасные существа.
Я брала города – я стану еда!
Но я буду всегда.
И так было до 2014 года, пока «Серебряная свадьба» не выпустила мрачный макси-сингл Ag, пропитанный безысходностью постпанка. Потом группа исполняла каверы на Егора Летова, а в 2016 году внезапно распалась.
Интерес к шансону возродится в неожиданном ключе. Случится это благодаря хип-хопу и электронной музыке. Артисты нового поколения будут сильнее заморачиваться над звучанием и подачей. Но что интереснее: они переосмыслят блатную эстетику шансона. Легенда сыктывкарского андеграунда Гио Пика, чьи песни вирусятся в Тиктоке, – яркий тому пример. Бывалый мужик с Кавказа прокуренным низким голосом спел песню про колонию для пожизненно заключенных «Черный Дельфин». И это оказалась не какая-то музыка маргиналов, а большой народный хит:
Представьте, браты, что есть стены у дельфина,
Коридоры длинные, окна, решетка, лепнина,
И люди спинами кверху, ну, как дельфины,
В вечном плавании за деяния злые.
Там не принято считать дни, считать годы
И нет звонка второго – вестника свободы.
Там поломаются самые дерзкие грешники,
Мерзкие, у которых слезы все пресные.
Мы живем в государстве, где АУЕ[18] признана экстремистской организацией. В нашем обществе уже давно немодно быть бандитом. Но не излечена социальная язва: в России до сих пор множество людей сидит, у многих за плечами есть такой опыт. И артисты волей-неволей будут осмыслять эти явления в музыке. Тот же Гио Пика, к примеру, неравнодушен к прошлому страны – у него целый релиз посвящен сталинским лагерям.
Группа «Каспийский Груз» пошла еще дальше. Русскоязычные парни Брутто и ВесЪ из Баку в своих песнях создали целую криминальную вселенную, подобно фильмам Мартина Скорсезе. Их песни в каком-то смысле эксплуатировали блатную тематику, иногда иронизируя над ней. Из-за характерной подачи, сленга и реалистичных подробностей многие слушатели восприняли такой рэп за чистую монету. А ведь тут все как с Михаилом Кругом: интеллигентные парни, которые никогда не сидели, читали рэп о криминале.
Это не русский шансон,
Это рингтоны для зон,
Это биты из бетонных
Для заключенных резонно.
Кто на деле, на кого надели,
Кто в постели из окна глядит на метели,
У кого на теле весь его жизненный путь,
У кого на градуснике не движется ртуть.
А мы седые не по годам,
(Подсудимый, встать!)
После вас, мадам,
И мы давно уже не дамы и господа,
И лучше “нет” вместо “да”,
И на оперативных съемках есть киноляпы,
Дал на лапу или отмазал папа,
А в суде за неделю до приговора
Лучшие кассовые сборы.
После выхода альбома «Рингтоны для зоны» (2013) и записи песни «Зимняя» совместно с Гуфом и Слимом группа приобрела популярность на всем постсоветском пространстве:
Я свою жизнь прожил без внутривенных,
В конце тоннеля светофор зеленого цвета.
И если Бог – это центр Вселенной,
То спасибо центру за это.
И пока сам себя не ебнул в спину,
Я хотел от жизни сына,
Но запросы растут и теперь уже
Я хочу сына и дочь / Dodge, Dodge Challenger.
Темы песен, которые в 1990-е были характерны для шансона, в середине 2010-х переплелись с актуальным звуком хип-хопа. На своем лучшем альбоме «Сторона А/Сторона Б» 2015 года песни «Каспийского груза» изобилуют 808-ми и автотюном, часто, хоть и иронично, касаются любовных тем: «На ней обувь от Jimmy Choo, остального на ней не хочу». С хитом «Табор уходит в небо» и вводящими в ступор строчками Веса в духе: «Не верю, блядь, людям и рыбам», коллектив станет чем-то средним между мемом и народной рэп-группой. Но о музыкальной стороне рэпа 2010-х мы еще поговорим в следующих главах.
«Каспийский Груз» выстроил объемный мир и через музыку рассказал истории своих антигероев с уголовным бэкграундом. Похожее еще в нулевые годы сделала московская группа «Кровосток», – тогда они обозначили собственный стиль как «художественный гангста-рэп». Но в их песнях градус насилия, гротеска и откровенного сюрреализма в сторителлинге был на порядок выше. Если приводить аналогии из кино, то мир «Кровостока» напоминал не «Славных парней» или «Казино», а «Криминальное чтиво» или даже фильмы Дэвида Линча. В 2012 году московские художники-интеллектуалы выпустили один из лучших альбомов проекта – «Студень», песня с которого, «Куртец», с необычного ракурса рассматривает русские «лихие девяностые»:
На днях решил разгрестись в чулане на хате,
Выкинуть в пизду весь хлам, и тут вот те нате:
В кармане старой черной кожаной куртки
Нахожу коробок, полный убийственной чуйки.
Я этот куртец в последний раз одевал в 94-м на стрелку,
Какой-то хуй тогда проткнул мне острым грудь,
А я ему, гниде, снес нахуй коленку,
После этих приветствий начался мрачный замес.
Дальше герой песни предался ностальгическим воспоминаниям о девяностых. Буквально в духе того, что «раньше трава была зеленее», а «звонкие звуки жизни: крики, проклятия, вопли» ему милей всех нынешних «соплей». Впрочем, в таких треках, как «Овощ» и «Думай позитивно», Кровосток вышли далеко за пределы криминальных историй, погрузив слушателя в перманентный экзистенциальный ужас. С каждым новым релизом «Кровостока» криминальная тема в ее привычном понимании будет появляться все реже и реже, и тем не менее их вклад в переосмысление шансона и блатной романтики огромен.
До полного абсурда эстетизацию и эксплуатацию «блатной» тематики в хип-хопе доведет московский проект «Заточка» на дебютном релизе «Грязное дельце» 2018 года. Партии гитары и банджо в нем сыграл Илья Погребняк, известный по работе с Anacondaz, а характерный рэп исполнил Юрий Симонов. И да, вы все правильно прочитали: «Заточка» использует в своем саунде банджо, существуя на юмористическом стыке хип-хопа и кантри.
В городе новый шериф,
Больше ни стрельбы, ни матерных песен.
Слыхал, он прет на бандитов, как локомотив.
Этот городок для нас двоих тесен (вы в курсе?),
В городе новый шериф,
И мы все ему не по вкусу.
Раньше что-то где-то плохо лежало – бери,
А теперь время вынести мусор.
О чем говорят примеры «Каспийского Груза», Гио Пики, «Заточки» и «Кровостока»? О том, что шансон и его традиции живы и еще будут удивлять нас неожиданными проявлениями. В России тема неволи, по сути, является философской. Она пронизывает всю нашу культуру – от Достоевского и Шаламова до современности, от арестантских песен и городских романсов до рэпа. А значит, без шансонных баек русскую музыку просто нельзя представить.