2010-й год кажется издевательством над комфортной жизнью даже из турбулентных 2020-х. Мы быстро привыкли к хорошему: доставка еды до двери за 15 минут, покупки в маркетплейсах, латте на кокосовом молоке (кстати, ненавижу кофе и не пью его). Но в 2010 году по нашим городам еще не колесили электросамокаты. В домах спальников не открывались барбершопы. В карманах не жужжали уведомления мессенджеров. Еще в 2010 году городскую среду в Москве и Петербурге никто бы не назвал «комфортной»: в центре было мало мест с доступным досугом, а в спальных районах мегаполисов водились реальные гопники. Чего говорить об остальной России, где ситуация была еще печальнее.

Однако, «сытые» нулевые все же дали о себе знать. Рост торговых центров и распространение социальных сетей стали главными причинами смерти субкультур, особенно самых радикальных из них. К началу 2010-х скинхеды, готы и даже эмо начали постепенно исчезать с улиц городов. Универсальный дресс-код массмаркета одел молодежь в куртки Uniqlo, толстовки H&M и джинсы Zara.

Возможность не просто находить в интернете единомышленников, как это уже делали многие в нулевые, но транслировать свою идентичность и образ жизни изменил восприятие интернета. Теперь не нужно было принадлежать к некоему сообществу, чтобы найти самого себя. Социализация шла с помощью «ВКонтакте» и других социальных сетей, а профиль в соцсети теперь выступал как продолжение человека из реальности, как аватар его личности. Но молодежь не перестала искать свой стиль. В городах были пацанчики, которым «до него нет дела», как позже споет Скриптонит, но были и те, кому он понадобился. Речь об интеллигенции из среднего класса.

Часть среднего класса, которую мы уже обозначали как «креативную», вряд ли можно выделить в стройную субкультуру. Но в те годы по отношению к ним использовали слово «хипстер». Хипстеры носили винтажные свитеры и кеды Converse, предпочитали стрижку андеркат, вели блог в Твиттере и водили велосипед или самокат. Это было что-то вроде промежуточной женской версии так называемой «ванильки», постящей в своих соцсетях глубокомысленные цитаты из «умных» фильмов.

Все эти люди искали любые островки комфорта, либерализма и новизны в России и заселяли их. В интернете им полюбился сайт Look At Me. Знаменитые издания The Village, Furfur и Wonderzine изначально были блогами или разделами на Look At Me. А вот главным печатным изданием рубежа десятилетия стал журнал «Афиша». Именно он «назначал» новых звезд русского инди, пестовал тренды и устраивал модные музыкальные фестивали – «Пикники “Афиши”». Они проводились с 2004 года и изменили не только музыкальную индустрию, но и городскую среду Москвы.

«Была казавшаяся на тот момент оригинальной идея сделать фестиваль внутри города, при этом по атмосфере похожий на то, как будто все выехали за город. А потом действительно оказалось, что это такая новая матрица, образец того, как должна быть устроена жизнь в московских общественных пространствах, а также полигон для очень многих инициатив: спортивных, гастрономических и так далее».

Генеральный директор журнала Илья Осколков-Ценципер предложил провести первый «Пикник» в 2004 году в рекламных целях, чтобы повысить упавший рейтинг издания. Из авантюрного и спланированного на коленке мероприятия на 10 тысяч человек «Пикник» эволюционировал в один из главных фестивалей России 2010-х, порой собирая и по 60 тысяч посетителей. У «Пикника “Афиши”» были свои отличительные черты: приглашения западных инди-звезд, выступление отечественных инди-музыкантов и ветеранов, вроде «Мумий Тролля», фудкорты с интересной едой, в которых ешь не ради того, чтобы не умереть с голода, а ради того, чтобы попробовать новую кухню. Но главной ценностью фестиваля была его аудитория – хипстеры, которые воочию убеждались в существовании в России людей с другими, в отличие от «глубинных» масс, музыкальными вкусами:

«“Афиша” писала про Москву, но про Москву, которой толком не было: про рестораны, которых было три штуки, про редкие клубы. И вдруг “Пикник” показал, что эта Москва и правда существует».

На фоне «Пикника “Афиши”» фестиваль прошлой эпохи типа «Нашествия» стал выглядеть возней говнарских толп в грязи. Музыкальный инди-фестиваль собирал под своим началом как звезд зарубежной сцены, так и выписанных из красной книги отечественных модников. Например, в 2009 году на одной сцене выступали These New Puritans, Madness и Narkotiki, а все в том же 2011-м – Marina & The Diamonds, Hole и «Обе Две» (Муджус, кстати, был не на главной площадке).

Из «хипстерских» фестивалей, также появившихся в нулевые, стоит выделить питерское Stereoleto под руководством Ильи Бортнюка, в прошлом менеджера группы «Кирпичи». Привозя в Петербург Massive Attack и Franz Ferdinand, организаторы предоставляли площадку и для новых имен из России.

«В девяностые я часто бывал на европейских фестивалях и узнал, что музыкальный фестиваль не обязательно должен выглядеть как “Нашествие” или “Максидром”. На этих европейских фестивалях было несколько сцен, маркет, еда – в общем, это был опыт, который, кроме прослушивания музыки, предполагал нечто большее. Кроме того, и музыка там была гораздо разнообразнее, чем у нас. Мне больше нравились фестивали, которые проходили не в чистом поле, а были вписаны в городскую среду, например, Popcom в Кельне. Я стал думать, как это сделать в Петербурге».

Среди участников «Пикников» можно было встретить такие русские группы, как Tesla Boy, On-The-Go, Cheese People и Pompeya, но, как я уже писал выше, эти артисты не пели по-русски. В те годы многие инди-музыканты предпочитали петь на английском из коммерческого расчета: был шанс повторить успех Tesla Boy и быть замеченным на Западе. Да и русский язык в музыке ассоциировался с чем-то немодным, незападным. Инди-музыканты тех лет напоминали первых рок-н-ролльщиков в СССР 1960-х: они искренне считали, что единственным адекватным языком для музыки, придуманной в англоязычной стране, может быть только английский, хотя у некоторых инди-звезд можно было проследить корни, ведущие прямиком к русскому року формата «Нашего радио». К примеру, Антон Севидов успел поработать с группой «Сплин» над альбомом «25-й кадр» и поиграть с Найком Борзовым, а уже к 2010-му стать звездой ретроманского жанра синти-поп вместе со своим англоязычным проектом Tesla Boy. Миллениалы тогда буквально влюбились в 1980-е, но переосмыслили их без оглядки на опыт СССР с его Red Disco (Стереополина и Dead Blonde придут гораздо позже). Уже первый их релиз был выпущен на иностранном лейбле Mullet Records.

Но ведь кроме «Пикника» на музыкальную индустрию влиял и сам журнал «Афиша». Критики вроде Александра Горбачева[13] не просто писали в нем рецензии, но провозглашали новых звезд русского инди с его страниц.

Из-за отсутствия инди-музыкантов на радио и ТВ (приятное и важное исключение – канал A-One) сложилась интересная конфигурация. Те, кто читал журнал, сидел в интернете, ходили в «правильные места» и посещал «Пикник “Афиши”», знали «звезд» русской инди-сцены. Артисты, вроде группы Narkotiki, были у них на слуху, но за пределами двух столиц известность этих артистов угасала. Складывался инди-междусобойчик, существовавший как бы на обочине мейнстримной русской поп- и рок-музыки.

Сегодня «Афиша» символизирует некий временной промежуток в истории сцены, а группы «поколения “Афиши”» – не всегда любимчики колумнистов журнала, но коллективы того времени. Небольшая прослойка инди-групп, рискнувших спеть свою музыку на русском языке. Из них и выросла «новая русская волна» второй половины 2010-х.

Группа Narkotiki (позже NRKTK) была создана хабаровчанами Евгением Горбуновым и Андреем Касаем в 2007 году в качестве прикола. Уже первые треки команды были приняты на ура в блогосфере, и к 2009 году у парней появилась собственная фан-база. Narkotiki первыми на отечественной сцене стали эксплуатировать ностальгию по 1990-м: «У меня есть Sega Mega, и моя судьба – тусить». В их песнях эпоха представала яркой, безумной, однако была лишена контекста «криминальной России». Вселенная Горбунова и Касая состояла из жвачек, приставок, VHS-кассет и других постперестроечных артефактов. Narkotiki подавали эстетику 1990-х глазами подростка-тусовщика, а не лирического героя песен «Кровостока».

Но действие песен разворачивалось в наши дни. Narkotiki не ориентировались на какой-то западный или отечественный референс. Не выстраивали ностальгическую картинку в клипах. Не реконструировали прошлое. Narkotiki от всего ностальгического аттракциона поздних 2010-х выделяет именно музыкальная самобытность. Они вдохновились собственными впечатлениями и детскими воспоминаниями о 1990-х и в итоге создали нечто оригинальное: стиль между поп-панком, евродэнсом и хип-хопом. Как группа 1990-х они не звучали. Это была музыка 2010-х. Возможно, появившаяся слишком рано, чтобы стать популярной.

Мобилу на вибро, не слышно и не видно,

В городе опасно, это очевидно,

Извините, где здесь аптека?

Это и есть слова сверхчеловека,

Момент наступил, поднимай свой скилл,

У тебя склероз, но ты о нем забыл.

Ты – это то, как ты ловишь грув,

Пока ты ловишь грув – ты bulletproof!

Narkotiki – про эйфорическое ощущение жизни, это песни круглосуточных тусовщиков. Лео Ковалев писал, что они «предвосхитили появление Пошлой Молли и легиона их юных подражателей, которые стали делать примерно то же самое, но намного тупее». Не знаю, согласитесь вы с такой оценкой или нет, если послушаете и сравните. Когда будущий кумир поп-панка Кирилл Бледный еще учился в школе, группу Narkotiki уже называли «панком поколения Topshop», любимого магазина хипстеров. Чего уж греха таить, я сам покупал свитшоты в этом магазине, но Narkotiki не слушал, хотя о группе знал.

Все-таки до широкой аудитории парням не удалось дотянуться. Это наверняка обидно, ведь «эстетами» сами себя они не считали и, по-видимому, рассчитывали на больший успех у публики:

«Наша главная задача – чтобы твою песню можно было под гитару спеть, и она была бы такой же классной, как когда не под гитару. Мы вообще очень традиционные чуваки. Любим хорошую песню с хорошей мелодией, и чтобы сыграно было с душой. Мы как группа “Любэ”!»

В 2012 году, пока весь мир ждал конца света по календарю майя, вышел второй и последний альбом Narkotiki «Разочарование года». Тогда же свой дебютный LP выпустила и «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки».

Инди-ансамбль со скрипками, флейтами, аккордеоном, саксофоном и гитарами играл самую светлую и духоподъемную музыку десятилетия. И делал это без малейшего намека на эстетский снобизм, который был характерен для тогдашней инди-тусовки. Гигантский коллектив, состав которого колебался от 7 до 13 человек, возглавлял автор песен Иван Смирнов. В «Дивизии» пели сам Смирнов и его возлюбленная – Яна, дочь Андрея Гордеева, лидера группы «Манго-Манго».

Ассоциации с канадцами Arcade Fire возникали при первом же знакомстве с музыкой «КДИМБ», но здесь чувствовалось скорее родство темпераментов, чем музыкальных стилей. Было в «Дивизии» много и от русско-советской музыкальной традиции. Все тексты первого альбома были основаны на сюжетах детских сказок. Когда Иван и Яна начинали артикулированно петь в два голоса, создавалось ощущение, что ты навсегда попал во вселенную психоделического «Союзмультфильма»:

Мы не звери, мы не люди.

Каждый здесь волшебный чудик.

Нанау! Нанау! Нанау! Нанау!

Мы помощники Ларисы,

Со страницы на страницу.

Нанау! Нанау! Нанау! Нанау!

В то же время «КДИМБ» могли звучать не только искренне и непосредственно, но и пугающе эсхатологично:

Астронавты возвращаются домой.

Им до завтра нужно встретиться с семьей.

Ждет планета. Завтра очень важный день.

Конца света, всей истории людей.

Странный мальчик дорисовывает сад.

Автоматчик дочищает автомат.

Рыбоводы выпускают в море сельдь.

Все готовы. Завтра очень важный день.

Львы и лоси выйдут к людям из лесов.

Скромно спросят, лягут в комнату под стол.

Ждет планета. Завтра очень важный день.

Конца света всей истории людей.

Получив уйму внимания критиков и музыкальных журналистов, группа была обречена испытывать трудности с гастрольной деятельностью. В России, с ее крайне недружелюбной к инди-коллективам музыкальной инфраструктурой, «КДИМБ» поджидал логистический ад и низкий заработок. Представьте, сколько времени занимает один только саундчек такой большой группы на сцене, а ведь всех этих людей нужно возить на большие расстояния, кормить и сводить вместе для репетиций и записей новых песен. Смирнов признавался, что справляться с этими нелегкими задачами помогало отношение к музыке как к хобби. Видимо, играя именно ту музыку, которую хочется, можно выработать в своем организме нужное количество стоицизма. Он поможет выдержать как отсутствие широкой известности, так и коммерческого успеха.

Впрочем, последнее характерно для многих групп «поколения “Афиши”». Налет шероховатости, дилетантизма, а порой и намеренного лоу-фая в звучании не помогал завоевать массовую аудиторию. Зато очень нравился хипстерской столичной публике, которая стала нуждаться в таких русских песнях, с которыми ей было бы здорово себя ассоциировать, но от которых бы не отдавало русским роком. Многим группам не удалось просуществовать долго, но их след в русской музыке стал заметен через другие или сольные проекты: из англоязычного проекта Moremoney выйдет русскоязычная «Наадя»; из многообещающих More Oblakov – известная в будущем певица Тося Чайкина, из шумовых Padla Bear Outfit – более «конкретные» и песенные Sonic Death и «Арсений Креститель», проекты Арсения Морозова. Для человека, который с самого начала обращался с собственным лирическим героем весьма иронично (еще до эры постиронии), Морозов в 2022-м тронется рассудком серьезнее других. В безоблачном 2011 году было невозможно поверить в такое.

Фанаты, фанаты, фанаты, фанаты.

Делаем, делаем, делаем, делаем,

Делаем, делаем, делаем, делаем.

Я люблю смотреть,

Когда богатым и красивым людям хорошо.

Позже многие артисты лоу-фай-амплуа открыто признавались во влиянии Арсения Морозова на их творчество. К примеру, Евгений Гудков – лидер минималистичного проекта «Пес и группа». К сожалению, Евгений лишь немного переживет десятилетие и покинет наш мир в 2020-м году.

«Я признаю, что Сеня [Морозов из Padla Bear Outfit] все это первый начал. После него это было делать… Ну, не легче, но ты понимал, что это может быть воспринято не как какое-то говно, не как прикол из “ВКонтакте”, не как для друзей вещь. Если ты запишешься на кассету, или ноутбук, или что там у тебя есть – люди могут попытаться найти в этом что-то. Не то что я увидел Сеню и такой сразу: “Ой, пойду тоже так сделаю”. Но когда у меня самого возникло желание что-то записать, у меня не было мысли, что надо накопить денег и снять студию. Не было страха сделать все максимально простым образом».

Были и серьезные авторы, претендующие на концептуальность. К примеру, подмосковный инди-фолк-проект The Retuses, по факту состоявший из одного человека – Михаила Родионова. Альбом 2011 года Waltz Baltika! был вдохновлен поездками в Калиниградскую область, а песни с релиза носили названия различных немецких городов Восточной Пруссии (Pr. Eylau, Neukuhren). The Retuses стали любимой группой романтических и мечтательных натур начала 2010-х. Утопленный в реверберации голос, сонливо пропевающий по-английски мечтательные вальсы и полонезы под аккомпанемент клавиш, духовых и аккордеона, пришелся по душе Олегу Нестерову («Мегаполис») – альбом вышел на его лейбле «Снегири». Симптоматично, что самыми популярными песнями The Retuses стали атмосферные переложения стихов Есенина: «Шаганэ», «Письмо к женщине». Очевидно, Родионову не хотелось запомниться как исполнитель стихов Серебряного века.

Колебаться в статусе не то «русских Beirut», не то «Петра Налича на транквилизаторах» тоже не очень приятно. А значит, надо было выпустить нечто новое – в этом отношении Astra была верным творческим решением. Связанная единой концепцией, стилистически близкая к предыдущим работам The Retuses, она обладала куда большей конкретикой и ритмикой. Но глобальных амбиций у групп того периода практически не было: «У нас интимная, спокойная музыка, вряд ли она может звучать на стадионах. Это точно не про нас», – заявлял другой подписант «Снегирей» Михаил Плетнев на премии Артемия Троицкого «Степной волк» в 2011 году. Участник петербургского инди-поп-коллектива Ifwe прекрасно отдавал себе отчет в том, что инди идет в этой связке раньше, чем поп.

Также в 2010–2012 годах незаметно случился ревайвл отечественного постпанка. Шарманку «новой русской волны» 2010-х запустил ростовчанин Влад Паршин со своими ростовскими проектами Motorama и «Утро». Колумнисты «Афиши» не то чтобы разглядели в этом перспективу, скорее приравняли музыкантов к эпигонам манчестерских групп 30-летней давности:

«Как говорят наши виртуозные соседи: “Нет, позвольте”. В смысле, я лично люблю группу Joy Division как мало что. Но нельзя же так буквально. Обескровленный постпанк, вокалист поет матовым-механическим-металлическим голосом, гитара, разумеется, где-то на уровне шеи; ну только что без припадков. Очень странно: вот есть, допустим, в Москве клубы, где 40-летние мужики снимают The Beatles, а тут выходят молодые люди и ту же операцию с ансамблем ИЭНА Кертиса проделывают. Внушительно, конечно, только непонятно, на кой ляд. Качество песен за игрой “найди десять отличий” теряется напрочь. Извините».

Если англоязычная Motorama пошла на «экспорт» в духе своего времени, то русскоязычное «Утро» изменило расклад на отечественной сцене. С их одноименного альбома в 2010-м началась новая глава в истории русского постпанка. Влад Паршин расчистил путь проектам в диапазоне от сибиряков «Сруб» до белорусов «Молчат дома». Сумрачный ростовский гений был не чужд концептуальным шалостям: дебютный альбом «Утро» выходил на сайте группы, оформленном как некий лабиринт, запутывающий пользователя. Преемственности с модными ростовскими командами 1990-х и 2000-х, типа «Элен», «Матросская тишина», «Пекин Роу-Роу» или «Церковь детства», было мало. Холодный саунд, замогильный голос, мелодичные гитары – к хорошо знакомым музыкальным канонам и клише Паршин приправил загадочную лирику с религиозно-мифологическими мотивами. Порой это напоминало японскую поэзию, но образы степи выдавали ростовские корни:

С руками в золе я блуждаю в степи,

Блуждаю в степи, блуждаю в степи,

Где холодное небо встречает рассвет.

Сильный лес, пусти!

Пока рассвет еще спит,

В высокой траве не увидеть камней,

Не увидеть воды и отражения в воде.

Души стареют быстрее тел.

Уместным будет вспомнить и екатеринбургскую группу «Городок чекистов», чье название отсылает к знаменитому Жилищному комбинату НКВД Свердловска. Их релиз «Пустота», заполненный звуком винтажных синтезаторов, мотором драм-машины и минималистичными гитарами, предвосхитил сибирскую волну постпанка второй половины 2010-х («Буерак», Ploho). Герой песен «Городка чекистов» влачил жалкое существование в одном из провинциальных постсоветских спальников. Но он был лишен эстетизма, пацанской брутальности, иронии над окружающей действительностью – неотъемлемых атрибутов постпанк-песен 2010-х. Даже пресловутые панельки как символ безысходности холодных советских бетонных джунглей появился именно здесь – в словах и на обложке:

Двенадцать градусов, девять ноль восемь,

За окном моросит – это, кажется, осень,

Южная промзона, северное гетто,

Но и там, и там все одинаково одеты.

Все эти симпатичные, талантливые, иногда недооцененные артисты все же летали ниже радаров и не обрели большого успеха, даже если продолжили полет. Теперь же пришло время поговорить об артисте, который смог записать главную пластинку «поколения “Афиши”». Тем более что сам журнал «Афиша» объявил об этом статусе со своих страниц.