С момента взрыва не прошло и минуты, как нас с Моруа, оглушённых и ничего не понимающих, взяли под руки и куда-то повели. Люди очень бурно жестикулировали и что-то спрашивали у нас, но без толку – я не слышал ничего, кроме проклятого звона. На улице нас усадили возле забора и напоили вином, после чего нервный мужчина с седой козлиной бородкой сперва размахивал руками перед моим лицом, а затем отодвинул нижнее веко и внимательно всмотрелся в глаз. Я понятия не имел, что он узнал таким способом, но порадовался тому, что он отстал и принялся что-то объяснять толпе зевак. Моруа сидел у забора с совершенно потерянным видом и качал головой, будто ему что-то говорили, а он выражал горячее согласие.

Вскоре тройка рыжих кляч притащила огромную бочку с водой. Большая часть зевак исчезла, а оставшиеся, взяв топоры, багры и вёдра, побежали к особняку.

Именно в этот момент я понял, что больше не слышу звона. Вокруг оказалось множество голосов и сопутствующего шума: ржали лошади, трещало пламя, гомонила толпа и невнятно мычал Моруа.

Кое-как добравшись до него, я потряс Джузеппе за плечо и подождал, пока его взгляд сфокусируется на мне.

– Надо уходить! – гаркнул я в любезно оттопыренное ухо.

Владелец уха дёрнулся:

– Чего орёшь?! Дурак, что ли? Помоги встать.

Суматоха помогла нам скрыться: у особняка собралась целая куча людей, которые смотрели, как пожарные поливают водой подёрнутые пеплом угли, качали головами, переглядывались и повторяли на все лады «Какой кошмар!».

Я понятия не имел, что делать. Более того, я даже не знал, зачем потащил с собой Моруа, которого пятью минутами ранее хотел бросить, но что взять с оглушённого взрывом?

Вскоре решение пришло само собой: я заметил вывеску пивной, которая была, ко всему прочему, гостиницей, и побрёл туда, постепенно ускоряясь, чем вызвал у Моруа очередной приступ ворчания.

Зал был почти пуст: лишь за одним из столиков завтракали трое богато одетых бородачей – судя по огромным позолоченным цеховым бляхам, купцы. К нам выбежал владелец заведения – низенький и скрюченный обладатель огромного носа и отполированной лысины, обрамлённой редкими седыми волосами. Поначалу он кинулся на нас, размахивая полотенцем, словно мы были бродячими котами, пролезшими через приоткрытую дверь, но тут же поменял настрой, едва завидел в моих руках золотую монету.

– Господа, – он профессионально выгнул спину. – Чего изволите?

– Комнату, – я говорил с огромным трудом. – Мы заплатим.

По лицу хозяина пробежала тень:

– Боюсь, у нас не найдётся свободной ком… – В этом месте песо перекочевал из моей ладони в его нагрудный карман. – …М-м, да, припоминаю, есть места на чердаке. Я распоряжусь. Проходите, господа, проходите!

Хозяин был настолько любезен, что позвал слуг. Они помогли нам подняться на чердак, где стояла одинокая кровать, в изголовье которой на табурете лежало Священное Уложение в кожаной обложке с гравировкой в виде виселицы.

– Тут живёт старая монахиня, она приехала в паломничество по местам жития пророка Ионы, – быстро заговорил хозяин, заметив моё недоумение. – Она милая и почти не бывает здесь, приходит поздно ночью и уходит ещё затемно. Ваши кровати сейчас принесут, один момент!

Кровати действительно принесли очень быстро, после чего мы с Моруа повалились на набитые соломой матрасы и наконец-то смогли передохнуть.

– Как думаешь, кто это сделал? – спросил меня Джузеппе.

– Не знаю, но похоже, что волшебники, – я вспомнил висевшую на ветке шляпу.

– Ну да, ахнуло на весь город. Ох… Как всё болит…

– Потерпи немного, у меня есть идея. – Позвав сонного слугу, я надиктовал список всего необходимого и, убедившись, что он всё хорошенько запомнил, отправил на рынок, снабдив золотой монетой и разрешив взять сдачу себе. Последнее моментально прогнало сонливость из глаз парня, и тот умчался со скоростью, которой позавидовал бы иной рысак.

Когда он вернулся, мы с Моруа хорошенько закусили ветчиной, сыром и красным вином, которые притащил слуга, а затем я вынул из корзины кучу баночек и склянок и начал с загадочным видом их смешивать.

Джузеппе куда больше интересовали ветчина и вино, но он всё-таки нашёл время и проявил любопытство:

– Что это ты делаешь?

– Бальзам.

– Бальзам?

– Да, лечебный. Красный перец, луковица тюльпана, гвоздика, камфора, перечная мята, немного кориандра, чистый спирт, оливковое масло и гречишная мука для вязкости, – с восхищением повторил я заученные строки и перемешал получившуюся субстанцию, шкрябая ложкой о стенки миски. – Ух ты!.. – Нюхать смесь было большой ошибкой: бальзам испускал такой ядрёный дух, что будь на стенах обои, те обязательно бы отклеились.

– Выглядит и пахнет так, будто нас в этом надо будет запекать, – пробурчал Моруа.

Я снисходительно посмотрел на него с высоты моего знания:

– Пройдёт совсем немного времени, прежде чем ты испытаешь его чудодейственные свойства и удивишься. – Я снял рубашку, стараясь при этом поигрывать мышцами, зачерпнул бальзам и принялся растирать синяки и ссадины. Самым сложным было сохранять улыбку на лице, даже когда раны нестерпимо жгло: ведь Д’Арнуццо, который на страницах книг неоднократно пользовался этим чудодейственным средством, спокойно переносил его действие и никак не выдавал, что ему больно.

Поглядев на меня, Моруа слез с кровати, разделся до исподнего и присоединился к растиранию – правда, в отличие от меня и Д’Арнуццо, он шипел, плевался и ворчал, как тысяча больных стариков.

Потянулись мучительные минуты.

– И через сколько нам должно стать лучше? – кряхтел Джузеппе, бродивший из угла в угол. Бальзам и правда помог: мы напрочь забыли о том, что у нас болело до того, как мы им намазались.

Я весь взмок и чесался, как бродячая псина, но всё равно пытался сохранять оптимизм:

– Примерно через час.

Однако спустя час жжение не прекратилось, а все места, покрытые чудодейственным бальзамом, покраснели, распухли и страшно зудели.

Моруа скрёбся как завшивленный и громко завывал, чем привлёк внимание хозяина гостиницы. Едва тот увидел наше состояние, как тут же заохал и послал за лекарем.

Лекарь, пожилой человек с лысой макушкой, козлиной бородкой и глазами, в которых плескалась вся усталость этого мира, переступил порог, оглядел нас и вздохнул так глубоко, как могут вздыхать только лучшие ловцы жемчуга с самыми развитыми лёгкими.

– Дайте угадаю, – начал он без приветствия. – Чудодейственный бальзам Д’Арнуццо?

Я затравленно кивнул.

Моруа взревел и кинулся на меня с кулаками, но лекарь встал у него на пути:

– Не надо добавлять мне работы. Клятва лекаря не позволит мне оставить его без помощи. Вот уйду, тогда и делайте что хотите.

Моруа отошёл в другой угол, но продолжал сверкать глазами, наблюдая за мной и непрестанно почёсываясь.

Лекарь осмотрел нас и приказал немедленно помыться. Терпеливо подождав, когда мы закончим смывать следы чудодейственного бальзама, врачеватель достал из сумки две баночки. Содержимым одной следовало обработать распухшие места, а второй намазать раны.

– За пару дней снадобья должны поставить вас на ноги, – сообщил врач, после того как тщательно разъяснил все тонкости. – Если вы, конечно, не совершите ещё какую-нибудь глупость. И сейчас, господа, я хотел бы получить за свой труд полновесный песо.

С очередной монетой я расстался без всяческих сожалений, стыдясь лишь своей недавней уверенности в чудодейственных свойствах бальзама Д’Арнуццо.

Вечером вернулась матерь Терезия – милейшая старушка в чёрном одеянии, которое, как казалось, уже было сшито потёртым, растянутым и дырявым. Я боялся, что присутствие двух мужчин смутит служительницу Ионы, но ничуть – увидев, что мы с Моруа лежим и страдаем, она углядела в этом божий промысел и с потрясающим рвением принялась о нас заботиться. Она провела с нами два дня, позабыв про посещение святых мест: помогала мазать наши с Моруа раны, ходила на рынок, приносила воду и вообще делала потрясающе много. Единственное, что портило впечатление от её заботы, – это постоянные проповеди, которые она не читала только во сне. К концу третьего дня, проведённого в гостинице, я почувствовал, что у меня в голове что-то лопнуло, и понял: очередное упоминание пророка Ионы, повешенного за наши грехи, доведёт меня до буйства.

Моруа, судя по виду, думал о том же, но держал собственный сварливый характер на крепком поводке, не решаясь оскорбить старушку, которая так много для нас делала.

Оглядываясь назад, я понимаю, что эта её привычка очень помогла выздоровлению, ведь мы с Моруа искали любой повод, чтобы сбежать из комнаты.

– Она меня доконает, – простонал Джузеппе вечером третьего дня, когда мы спрятались за углом гостиницы, изредка выглядывая, чтоб посмотреть, не ищет ли нас Терезия, желавшая обрушить на наши головы всю любовь и заботу этого мира. – Мне Иона уже снится.

– Мне тоже, – признался я. – Говорит, что я буду гореть в аду. Утром уходим отсюда?

– Уходим, – согласился Моруа.

– Что ж, значит, пора, – вздохнул я, жалея, что отдых, пусть и вынужденный, закончился.

– Давно пора, – толстяк покачал головой. – В нашем положении опасно оставаться долго на одном месте.

– Думаешь, за нами до сих пор охотятся? – спросил я, надеясь услышать уверенное «нет».

– После такого представления – не уверен. Возможно, сильным мира сего сейчас просто не до нас, но рано или поздно они вспомнят, что были такие Моруа и Дюфон, увязшие в их игрищах по самые ноздри.

Мы оба замолчали, погрузившись в не самые лёгкие раздумья. Мимо гостиницы проскакал на вороном коне королевский гвардеец – высокий, широкоплечий, горделивый. Две юные девушки на другой стороне улицы проводили взглядом его развевающийся зелёный плащ, о чём-то пошептались и захихикали.

– Слушай, Дюфон, – вдруг замялся Джузеппе. – Мне так и не довелось тебя поблагодарить. Ну за всё это. Не знаю, как повернётся жизнь, но я твой должник.

– Не стоит благодарности. – Теперь настала моя очередь мяться и смущаться. – Так что? Будем держаться вместе?

– А у тебя ещё есть деньги? – спросил коротышка без тени иронии.

Я поморщился:

– Есть.

– Тогда полагаю, что да, будем. Вот только что мы будем делать?

– Полагаю, первым делом нужно найти этого неизвестного герцога.