Говорят, что ночь темна и полна ужасов.

Это тысячу раз верно, если речь идёт о кладбище Девичьего монастыря.

И если тьму создают вековые дубы, под чьими раскидистыми кронами постоянно царят недвижные душные сумерки, то ужасами всех и вся щедро одаривают гости и жители Сент-Пьера.

Как ни парадоксально, но со многими из них самые интересные события происходят после смерти.

Например, один профессор словесности из местного университета стал виновником небольшого сражения, исход которого решила настоящая кавалерийская атака: два человека верхом на лошадях совершили дерзкий фланговый маневр вокруг склепа семьи Шале и обратили противников в бегство.

За тело профессора сражались две группы гробокопателей.

Первые работали на медицинскую академию при его величестве и добывали для студентов свежие учебные пособия, а вторым платили волшебники, искавшие тела для тайных (и, к счастью, безуспешных) экспериментов в области некромантии.

Как вы можете видеть, их цели были одинаковы, и отличие состояло лишь в том, что медики вытащили бы из вашего пращура все внутренности и замариновали в спирте, а волшебники попытались бы его оживить в ходе чрезвычайно извращённого ритуала.

Днём всё выглядело вполне пристойно: группы оборванцев стояли в сторонке, вполглаза наблюдая за очередными похоронами. А вот ночью они выкапывали из тайников ножи, пистолеты, мушкеты и чуть ли не пушки – и начиналась беспощадная борьба с конкурентами.

Из-за этого домик кладбищенского сторожа уже давно напоминал крепость: обложенный камнем, обставленный огромными корзинами с песком и пропитанный огнеупорным составом.

Однако желающие откопать чьего-нибудь дедушку подвергались и другим угрозам. Горожане терпеть не могли осквернителей и оставляли им всяческие сюрпризы: от простейших колокольчиков на нитке до самострелов, пороховых зарядов нажимного действия и магических бомб, испепеляющих вблизи себя всё живое.

Профессия хорошо оплачивалась, но была очень опасной, и частенько гробокопатели сами попадали на стол к студентам или на окроплённый козлиной кровью алтарь.

Но я всего этого не знал, иначе выбрал бы более уединённое место для встречи.

Моруа слушал близкие выстрелы и нервничал, я тоже чувствовал себя неуютно.

Но, несмотря на настороженность, мы проворонили подкравшегося к нам Бернштайна.

– В следующий раз назначайте встречу в горящем доме: это будет куда безопаснее, – произнёс он без тени сарказма, не утруждая себя приветствием. – Ну и чего ради вы меня сюда притащили?

В предвкушении встречи я много раз представлял, как эффектным жестом вытаскиваю из-за пазухи свёрток с письмами, но в реальности запутался в собственной рубашке. Мне пришлось несколько крайне неловких секунд виновато улыбаться и бормотать «Сейчас-сейчас, одну минутку».

Лицо Янтаря, обычно невозмутимое, вытянулось.

– Это что такое?

– Ваши письма.

Северянин не стал сразу их брать, а смерил нас очень пристальным взглядом, явно ожидая подвоха. Прошло не меньше минуты, прежде чем он протянул руку и взял их – осторожно, словно боялся, что они горячие.

– Что ж, господа, я рад, что вы приняли верное решение, – сказал он после того, как пробежал глазами исписанные шифром листы.

Моруа кашлянул:

– Надеюсь, что в награду вы отвадите от нас колдунов Вивальди.

– Конечно, – кивнул Янтарь. – Считайте, что у вас есть моё слово.

Джузеппе сдержанно улыбнулся:

– Тогда, стало быть, мы договорились?.. Мир? – Он протянул руку.

Как по мне, это было чертовски неуместно, и я был уверен, что Бернштайн не отреагирует, но тот неожиданно ответил на рукопожатие.

– Мир… – Он потряс ладонь Джузеппе, но отчего-то не торопился её отпускать. По лицу толстяка пробежала тень тревоги. – Но что вы скажете его преосвященству, когда тот спросит, где письма?

Я поспешил вмешаться:

– Мы скажем, что они, скорее всего, погибли в соборе.

Джузеппе робко попробовал высвободиться, но Янтарь не ослаблял хватку.

– Хорошо… А вы не боитесь, что он не поверит и спросит ещё раз, но в другой обстановке?

– Боимся, – снова ответил я вместо перепуганного напарника. – И это мы тоже хотели бы обсудить.

– Я слушаю, – Бернштайн повернулся ко мне, но так и не отпустил Моруа.

– Если мы можем быть вам чем-то полезны, то мы готовы.

Янтарь разжал пальцы, и Джузеппе смог вернуть себе руку, которую тут же спрятал за спину, будто опасаясь, что её отберут.

– Вот теперь я вижу, что вы поумнели. Но у меня полно людей. К чему мне два таких болвана, как вы?

Я пожал плечами:

– Ваши люди не нашли письма, а болваны – нашли. Может, не так уж мы и плохи?

– Резонно, – согласился Янтарь.

Вдалеке что-то грохнуло – да так, что все мы, кроме Бернштайна, вжали головы в плечи. Над кронами деревьев взлетели, озарённые огненной вспышкой, какие-то комья, обломки и осколки.

– Кому-то не повезло, – с ухмылкой заметил северянин. – Едем! У меня есть идея. Парни, выходите!

В следующую секунду кусты вокруг нас затрещали и разродились громилами в мантиях.

Нас окружили и провели до кареты.

– Садитесь! – приказал Янтарь. Следом за нами залезла пара волшебников, а вот сам Бернштайн сменил шляпу, надел простенький дорожный плащ и оседлал неприметную лошадку, подведённую третьим колдуном.

Не прошло и десяти минут, как наша кавалькада въехала в ворота посольства Срединной Империи.

Вопреки обыкновению, посланникам империи выделили не готовое здание, а землю в центре Сент-Пьера, чтобы они застроили её по своему вкусу.

За каменным забором, сравнимым с крепостной стеной, расположился целый городок. Белые домики с острыми крышами, звенящая кузница, трактирчик с висящей над дверью огромной железной кружкой, строгая часовня без украшений и трёхэтажный дом посла.

Всё это уместилось на территории трёх-четырёх крестьянских дворов, но, что удивительно, я совершенно не чувствовал тесноты.

Когда мы вылезли у особняка, мне захотелось разуться – настолько чистой была мостовая. Чёрные камни блестели, как обсидиан. Казалось, перед нашим приездом их тщательно оттёрли мылом и жёсткими щётками.

– Идёмте. – Янтарь слез на землю с лёгкостью и грацией опытного всадника. Плащ и шляпу он вручил подбежавшему волшебнику. – Представлю вас послу, как того требует этикет.

Я занервничал и принялся приглаживать волосы и исправлять беспорядок в одежде, но сразу же осознал всю бессмысленность этого предприятия.

Из-за темноты и аскетичной обстановки дом казался нежилым.

Мы проследовали за Бернштайном на второй этаж, где он распахнул двойные двери, стремительно ворвался в комнату, низко поклонился и заговорил на странном наречии Срединной империи, что звучало как лай собаки, кубарем катящейся с высокой лестницы.

– Протокол требует, чтобы я перевёл, – Янтарь повернулся к нам. – Я сказал: «Ваше сиятельство, господин посол, я рекомендую вам Жозе Дюфона и Джузеппе Моруа. Уверен они послужат на благо нашей империи и святого престола». Поклонитесь.

Всё происходило слишком быстро, и я ни черта не понимал. Больше всего я не понимал, кому нас рекомендуют и где находится посол. Лишь секунду спустя я смог рассмотреть в жалком свете пары свечек и тлеющих в камине углей, что напротив нас стоит кресло, где сидит расфуфыренный старик с костлявым лицом и открытым ртом.

– Поклонитесь! – повторил Бернштайн.

Мы с Моруа сняли шляпы и изобразили очень почтительный, хоть и слегка недоумевающий поклон. Лицо старика от этого никак не поменялось, а глаза даже не двинулись в нашу сторону.

– Отлично, – северянин негромко хлопнул в ладоши. – Теперь идёмте. Вам придётся подождать до утра, пока я кое-что не улажу. Надеюсь, вы не против?

Фраза была произнесена без какой-либо иронии или угрозы, но я не решился сказать, что вообще-то против.

У входа в покои посла нас уже ждали колдуны. Они проводили (так и напрашивалось слово «отконвоировали») нас на первый этаж, где заперли в комнатке размером с гроб.

– Да уж, у герцога плен точно был более комфортным, – проворчал Моруа.

Меблировка воображения не поражала: две узкие кровати, рассчитанные на голодающих людей, и деревянная бадья с крышкой. Впрочем, у нас (верней, у Моруа) не забирали оружия, что внушало оптимизм.

Я улёгся на койку и приготовился не спать, чтобы в случае чего дать отпор, но моргнул – и выморгнул, когда услышал, как поворачивается ключ в замке. За маленьким окном, в которое не смог бы протиснуться и пятилетний ребёнок, вовсю горело свежее солнечное утро.

– Вставайте! – Судя по виду, Янтарь не спал всю ночь, но при этом всё равно выглядел куда более свежим и опрятным, чем мы. – Передайте это его преосвященству.

Он протягивал нам свёрток – тот же, что мы вручили ему, но я готов был спорить на деньги, что что-то в нём изменилось.

Я спрятал его за пазуху с улыбкой:

– Всё будет сделано.

– Через пару дней возвращайтесь за наградой.

Моруа нервно хихикнул:

– За кинжалом в бок?

Бернштайн закатил глаза:

– Если б я платил кинжалом в бок, со мной никто бы не стал работать. Нет, господа, я предпочитаю честно оплатить труд. Но при этом я сильно не люблю тех, кто хочет меня надуть. – Меня обдало сырым могильным холодом, как из открытой подвальной двери. – Если мы достигли взаимопонимания, то не смею задерживать. Во дворе ожидает карета, вас отвезут подальше и высадят, чтоб не было слежки. Не медлите с доставкой, время очень дорого!

Снабдив нас, помимо напутствия, парой серебряных монет, Янтарь указал на дверь.

Прошло около сорока минут.

Карета остановилась, и нас вытолкнули там, где за нами совершенно точно никто не следил – хотя бы потому, что в чистом поле любая слежка была бы заметна за версту.

Кучер с белыми коровьими ресницами что-то пробубнил на северном наречии, несколько раз махнул рукой в некоем направлении и тут же укатил, оставив нас наедине с жужжащими шмелями, истеричными цикадами и пасторальным пейзажем.

Вокруг было столько пространства, что захватывало дух. Рыжая дорога волнами стелилась по холмам. Пахло полынью и лавандой. Казалось, само время тут можно было нарезать ломтями, до того оно было вязкое и неподвижное.

Смятение вносил лишь Моруа, пытавшийся догнать карету и осыпавший кучера проклятьями.

Разумеется, у него ничего не вышло, и всё, чего он добился, это наглотался пыли из-под колёс и копыт.

По дороге я просмотрел письма и сходу почти не нашёл отличий. Ничего не бросалось в глаза, почерки совпадали. Единственное, за что зацепился мой глаз, – письма Эмилии. Их было не семь, как раньше, а восемь. Но определить, какое из них поддельное, я не смог бы при всём желании: они даже пахли одинаково, какими-то свежими цветочными духами.

Я сообщил об этом Моруа. Тот хмыкнул:

– Надо же… Почерк совпадает, говоришь? В Коллекторах такой мастер бы озолотился.

Я усмехнулся:

– А что, если это написала Эмилия?..

Шутка Джузеппе не понравилась, и он надулся.

Впрочем, как знать? Может быть, это не такая уж и шутка. Всё, что было мне известно о шпионских играх, я почерпнул из книг про Д’Арнуццо, а тамошние персонажи умирали и воскресали подчас самым невероятным образом. Вдруг Эмилия не умерла? Что, если она выпила какое-то чудодейственное зелье, заставившее её крепко-крепко заснуть?

Мой внутренний рационалист язвительно подсказал, что рана на теле была вполне настоящей и из неё вытекло так много крови, что никакое зелье бы не помогло. А ещё он напомнил, что следование книгам про Д’Арнуццо уже не раз ставило нас в неловкое положение.

Словом, внутренний рационалист совсем меня застыдил, и пришлось отказаться от этой мысли, хотя сюжетный поворот получился бы неплохой.

Взобравшись на первый холм, мы обрадовались, увидев в низине апельсиновый сад. Среди деревьев, высаженных ровными, как по линейке, рядами, я не заметил ни одного человека, и мы воспользовались этим: я сорвал с дерева парочку плодов, а Моруа от жадности набил ими до отказа карманы и сумку, а то, что не поместилось, сложил в подоле рубашки.

Вскоре ему стало тяжело, но врождённая алчность не позволяла выкинуть добычу, поэтому он принялся с остервенением поедать апельсины и съел почти все, после чего немедленно покрылся красными пятнами.

Добраться до города на своих двоих оказалось самой сложной задачей – там мы быстро нашли постоялый двор и наняли сонного лохматого извозчика, доставившего нас к имению ди Беневетто. К слову, кучер взял не так уж и много денег, несмотря на то что я был готов приплатить, лишь бы он заткнулся и перестал рассказывать, что он не простой возничий, а хозяин мясной лавки на рынке.

Его преосвященство работал в летней беседке посреди сада. Она была окружена в равной степени благоухающими розовыми кустами и гвардейцами в серых плащах, которые настороженно отслеживали всех, кто осмеливался приблизиться, вплоть до мух и бабочек.

Внутри мы нашли чрезвычайно аскетичную обстановку. Вместо стола – снятая с петель дверь, стоящая на высоких табуретах, вместо удобных кресел для гостей – пара спасённых из пожара мягких стульев, пахнущих костром. Сам же ди Беневетто стоял, нависая над аккуратно сложенными в стопки бумагами, и что-то торопливо записывал, щедро расплескивая капли чернил.

– Добрый день, господа. – Мы удостоились короткого взгляда и кивка. – Принесли?..

– Да, ваше преосвященство.

– Давайте сюда!

Я вытащил свёрток из сумки и положил на стол перед архиепископом.

– Чудесно, чудесно… Посидите минутку, я сейчас, – герцог приподнял один из бумажных столпов и вытащил листок с записями, сделанными рукой Эмилии, – письмо и ключи к шифру. – Так… – он быстро перебрал бумаги, разделяя их на две стопки. – Это было, это тоже, и это… А вот этого я не припоминаю!

Архиепископ сделал то, чего не смог сделать я по пути: отделить настоящие письма от поддельных. Последние он осмотрел особенно внимательно и зацокал языком:

– Хорошая работа. Весьма хорошая. Вам передавали что-нибудь на словах?

Я развёл руками:

– Нет, но пригласили прийти через пару дней за наградой.

Неопределённо хмыкнув, ди Беневетто взялся за перо и принялся расшифровывать подделки Янтаря.

Это не заняло много времени – его преосвященство здорово наловчился.

– Угу… – сказал он, закончив, и задумчиво почесал кончик носа, оставив на нём кляксу.

Мы с Моруа подались вперёд и хором спросили:

– И что же там?

– Дезинформация, конечно же, – пожал плечами ди Беневетто. – Если коротко, то в первом письме Бернштайна ругают и приказывают до получения особого распоряжения остановить все операции, иначе его отзовут в Империю. Во втором – очень соблазнительный способ решить разом все мои проблемы, а третье… – герцог покачал головой и, как мне показалось, погрустнел. – Третье письмо написано Эмилией, где та многословно признаётся Бернштайну в любви.

– Ого, – не сдержался Моруа.

– Именно, – согласился архиепископ. – И мне даже кажется, что письмо настоящее.

Я осторожно заметил:

– Ваше преосвященство, вы же понимаете, что он старается выбить вас из равновесия?

– Понимаю, – через силу улыбнулся ди Беневетто. – И у него не получилось, это был глупый шаг с его стороны.

Судя по реакции, герцог, мягко говоря, лукавил.

Моруа взял инициативу и затронул тему, коей мне не хотелось касаться и баржевым шестом.

– Что ж, ваше преосвященство, мы выполнили ваше задание. Нашли из-за чего убили Эмилию, добыли и принесли письма… Думаю, мы заслужили награду.

Архиепископ моментально стал нарочито дружелюбным, будто продавал нам пожилую кобылу по цене жеребёнка.

– Разумеется, господа! Разумеется! Вы заслужили всё до последнего гроша.

Мой горький опыт подсказывал, что за этим должно последовать неприятное «но».

– …Но сейчас сами видите, что происходит, – он обвёл беседку широким жестом, намекая на разгромленное имение. – У меня есть деньги, и немало, но почти все они вложены в дома, корабли, товары… Я не могу просто вытащить их из кармана.

Горький опыт похлопал меня по плечу и устало сказал: «Я же говорил».

Моруа громко и выразительно вздохнул, как старый пёс, которого разбудили и заставили слезть с дивана.

– Я дам вам задаток, – поспешил нас обрадовать герцог. – Вот! – он снял с шеи золотую цепь. – Можете разделить её, можете оставить как есть, но очень прошу, не продавайте. Когда дела наладятся, я выкуплю её и отдам остальное.

Мы с Моруа переглянулись:

– Ну… – я пожал плечами. – Это вполне подойдёт.

– Вот только… – архиепископ поднял указательный палец. Мой горький опыт негромко выругался. – Мне потребуется от вас ещё кое-какая помощь.