Моруа добрёл до ворот, после чего замер на месте и задумчиво пошевелил торчавшими из дырявых носков голыми пальцами.

– И как я туда пойду?..

– А в чём дело?

– Я же босой! – Моруа посмотрел на меня как на полнейшего идиота, которому надо втолковывать очевидные вещи.

– Тебе это не мешало гнаться за Иоанном.

– Ну так одно дело гнаться, а другое – показаться на людях! Я, между прочим, дворянин!

Внезапно проснувшееся у толстяка дворянское достоинство было более чем удивительно.

– Как будто ты первый, – посмеялся я, но Джузеппе неожиданно возмутился.

– Знаешь что?! У всего есть предел! Я не намерен опускаться! Ты можешь ходить с деревяшкой вместо нормального оружия, ты можешь не держать слугу, ты можешь хоть с голым задом бегать по площади Апостолов, а я – не могу! У меня есть гордость!

Я оскорбился:

– Вообще-то у меня есть слуга. Ну… Мы, правда, давно не виделись, но он есть! А ты можешь стоять тут сколько угодно вместе со своей гордостью, пока по воле Ионы с неба не упадут башмаки!

Развернувшись на каблуках, как на параде, я пошёл прочь.

Вскоре послышались шлепки босых ног по утоптанной земле.

– Ладно-ладно, – бормотал толстяк. – Всё в порядке. Я же не совсем нищий, у меня есть деньги на обувку. Просто меня обворовали – с кем не бывает?..

Отвечать не было смысла: Моруа убеждал самого себя, и я в этой беседе был бы лишним. Поэтому я остановился, прищурился на далёкий собор, вздохнул и ткнул пальцем в противоположную от него сторону.

– Поблизости как раз есть торговые ряды. В основном всякая дребедень для паломников, но, думаю, пара башмаков тоже найдётся. Надеюсь, письма никуда не денутся…

Джузеппе улыбнулся во все примерно семнадцатьвосемнадцать зубов.

– Десять минут погоды не сделают! Пошли! – Он бодро потрусил в указанном мной направлении. Видеть его передвигающимся с такой скоростью было чертовски непривычно.

День почти закончился, поэтому торговцев осталось немного. Прилавки стояли в тени растянутых между домами огромных кусков парусины, и немногочисленные продавцы начали собирать товар в мешки, чтобы вернуться завтра.

Группа смуглых паломников, замотанных в чёрное, искала какую-то «Горестную чашу пророка» и ходила от прилавка к прилавку, но не получала ничего, кроме усталых покачиваний головой и предложений поискать гденибудь ещё.

Вдруг Моруа схватил меня за рукав и дёрнул так, что чуть не оторвал.

– Смотри! Смотри! Вот же сукин сын! – Он побежал к одному из продавцов, перед которым громоздились горы обуви – причём весьма и весьма поношенной. – Это мои сапоги! – Джузеппе подбежал к прилавку. От возбуждения он комично подпрыгивал.

На краснолицего продавца с внешностью деревенского пропойцы это не произвело никакого впечатления.

– Хотите примерить?

– Я хочу их забрать! Это мои сапоги! Их украли у меня сегодня!

Купец взглянул на него, как добрый дедушка на наивного внука:

– Этого не может быть. Они лежат у меня уже неделю. Ты что-то путаешь.

На мгновение показалось, что Моруа сейчас лопнет от злости.

– Ах, пу-утаю?! Путаю! Слышишь, Дюфон, он говорит, что я путаю!

– Прекрасно слышу, – буркнул я. Ботфорты толстяка были мне слишком хорошо знакомы: я мог узнать их даже с закрытыми глазами – исключительно по запаху. – Ничего он не путает, это его сапоги.

Торговец наигранно рассмеялся:

– Господа, ну что же вы? Мало ли таких ботфорт в городе?

Эффект был такой, как если бы он плеснул кружку воды на сковородку, полную раскалённого масла.

– Таких – не мало! – бешено завращал глазами Моруа. – Таких – вовсе нет! Это не просто ботфорты, это семейная реликвия! Вы слышали про моего деда, Джованни Моруа?.. Ах, вы не слышали! А ведь тридцать лет назад он воевал на севере вместе с его величеством! В битве при Руканзее именно его кавалерийский полк по ошибке отправили в атаку на пушки! Именно от него остались одни лишь ноги в этих самых сапогах! И я уверен в том, что это те самые ботфорты, точно так же, как уверен в том, что ноги моего деда покоятся в семейном склепе в очень маленьком гробу!..

Теперь настала моя очередь дёргать Моруа за рукав.

Мы были окружены множеством тёмных фигур. Местные торговцы покинули прилавки, обступили нас и мрачно таращились, недобро ухмыляясь и сжимая в руках короткие дубинки.

– Ладно, я куплю их. – Перемена настроения у Джузеппе прошла прямо-таки молниеносно. – Сколько?

В ответ купец улыбнулся, обнажив зияющую дыру на месте передних зубов:

– А сколько у вас есть?

Обратно шли в молчании.

Особенно выразительно молчал пристыженный Моруа, получивший обратно свои сапоги.

Я понимал, что любые слова будут лишними и не приведут ни к чему, кроме новой перепалки, а для неё не осталось ни сил, ни настроения.

Собор приближался: семь высоких острых башен на фасаде, яркие витражные окна, великолепие и заставляющая трепетать огромность.

Тускло-розовый от закатных лучей Иона с высоты хмурил брови, намекая, что без божественной помощи люди не смогли бы построить такую громадину, но его намёки разбивались о то, что он сам был делом рук человеческих.

Мы поднялись по широкой, как городская площадь, мраморной лестнице, ощущая себя блохами на фарфоровом блюде. То тут, то там темнели чёрные, как галки, силуэты паломников, спешивших на вечернюю службу. Под ногами постоянно мешались белые голуби: эти жирные твари, раскормленные гостями города и до крайности обнаглевшие, не разлетались передо мной, а лениво отбегали в стороны. Казалось, они вовсе разучились летать, превратившись в подобие домашних кур, только, в отличие от последних, совершенно бесполезных в хозяйстве.

Внутри собора было так же душно, как и в храме Отца Иоанна, хоть и гораздо просторней. Над резными скамейками для прихожан, над нагромождениями золотого барахла и святынями, над многочисленными торговцами всякой церковной всячиной висели гигантские гобелены и вымпелы, изображающие сцены из Жития святого Ионы. Те же сюжеты были талантливо написаны художниками на потолочных фресках, которые считались одним из чудес света и на которые приезжали посмотреть паломники со всей Евриномы.

Со всех сторон я слышал восхищённые охи и ахи, коих решительно не разделял. Как по мне, даже в зачуханном храме отца Иоанна атмосфера была куда более благостной: здесь же я чувствовал себя не как в самом близком к богу месте, а как в одной из многочисленных контор Южной компании, просто довольно крупной.

Вечерняя служба пока не началась. Церковные служки деловито и ловко поджигали свечи на огромных подсвечниках, протирали от пыли кафедру, заливали масло в лампады и выносили корзинки с печеньем и бочонки с переслащенным церковным вином. Седобородый епископ в белом одеянии кашлял и разминал голосовые связки, громко повторяя скороговорку: «Амвоны Ионы противны Мамону, амвоны Мамона противны Ионе».

– Ну что? – полушёпотом спросил я у Моруа. – Где может быть тайник?

– Хм-м-м… – Толстяк поскрёб затылок заскорузлыми пальцами. – Пойдём-ка туда! – он указал на закрученную позолоченную колонну неизвестного назначения.

После осмотра колонна Моруа разонравилась.

– Не-а, ничего нет. Давай-ка проверим вон ту чашу…

Громадная и плоская чаша, разумеется, золотая, стояла на возвышении, и даже я не мог видеть, что у неё внутри, не говоря уже о Джузеппе.

– Поищи внутри! – попросил Моруа.

– Сдурел? Тут куча людей!

– Хм-м, подожди немного.

Толстяк отошёл подальше, после чего хлопнулся на колени, картинно вскинул руки и заголосил на весь собор:

– Прости меня, святой Иона! Прости грешного дурака!.. Прости! Не ведал, что творил!..

На него в тот же миг устремились все взгляды, что позволило мне подняться на цыпочки и пошарить в чаше.

Есть!

Я успел вытащить руку как раз в тот момент, когда к Моруа подбежал обеспокоенный дьяк с требованием вести себя потише.

– Ладно, как скажете, – невозмутимый Джузеппе поднялся и подошёл ко мне. – Ну как?

Я в ответ с ликованием продемонстрировал ему бумажный свёрток, перетянутый верёвочкой.

Глаза толстяка загорелись.

– Отлично! Разворачивай!

У меня не хватило терпения на распутывание узла, поэтому я просто сорвал бумагу.

В следующее мгновение от радости не осталось и следа: на моей ладони лежали три шоколадные конфеты и стопка игральных карт с похабными картинками кисти неизвестного, но весьма умелого художника.

– Чёрт… – Моруа выругался, но карты убрал за пазуху. – Ладно, главное, что мы на правильном пути.

Но мы обошли весь собор, так ничего и не обнаружив. Началась вечерняя служба, хор заунывно спел псалмы «На реках Вифинии» и «Китовое брюхо», епископ прочёл довольно интересную проповедь, а мы всё бродили туда-сюда в поисках тайника.

Наконец Моруа остановился в задумчивости под одним из подсвечников высотой с яблоню. Сравнение с яблоней я считаю удачным ещё и потому, что свеч на ней было, как яблок в августе урожайного года.

– То ли чутьё отказало, то ли тайника в соборе нет.

– Отлично… – Я обмахивался шляпой: терпеть здешнюю духоту, усугубленную дымом масел и благовоний, мог бы только человек без лёгких. – И где мы будем его искать?

– А мне почём знать? – толстяк пожал плечами. – Но точно не здесь. Тут ничего нет, даю правую руку на отсечение.

Через секунду я дёрнулся, будто меня ткнули пальцем под ребро: за спиной раздался неприятно знакомый голос:

– Что-то потеряли, господа?

Я обернулся, молясь, чтоб уши меня обманули, но нет – это был Янтарь с эскортом из волшебников. Последние поддерживали сгорбленного отца Иоанна – и я не сразу узнал его, потому что лицо бедняги было обезображено ссадинами, кровоподтёками и вспухшими синяками.

– Да так… Одну штучку, – зачем-то соврал я.

– Надо же! Я тоже одну штучку потерял. – Юмор Янтаря был юмором разбойника, щекочущего кончиком ножа горло пойманного купца.

Моруа нервно улыбнулся.

– Мы её всё равно не нашли. Но вы можете попытать счастья и поискать! Всего хорошего!.. – Он сделал всего пару шагов, прежде чем волшебник, что был выше Джузеппе на три головы, схватил его за шиворот, как провинившегося школяра.

– Думаю, мне не стоит пока вас отпускать. Мы поищем, а вы побудьте где-нибудь рядом. Хотя… – Янтарь обратился к ближайшему колдуну – звероподобному, с выпирающей челюстью и надбровными дугами, способными посостязаться в размере и твёрдости с мельничными жерновами. – Выведите их отсюда, найдите укромное место и убейте. Тела обыщите и расскажите обо всём, что нашли. Ясно?

Громила кивнул и шагнул ко мне, протягивая чудовищную лапу, назвать которую рукой не повернулся бы язык даже у его близких и любящих родственников.

Я инстинктивно отшатнулся, но отступать было некуда: спина упёрлась в подсвечник.

На лице волшебника расплылась довольная улыбка, но просуществовать ей было суждено недолго: я ухватился за позолоченный столб и напряг все силы, чувствуя, что ещё немного и жилы порвутся. Медленно, как подрубленное дерево, подсвечник начал падать, осыпая всё вокруг горящими свечами и маслом из лампадок.

– Эй! Эй! А-а-а! – Одежда одного из колдунов запылала мгновенно, как высушенный стог сена. Бедолага помчался прочь, размахивая руками, и брызги горящего масла сразу же попали на висящий рядом пыльный гобелен…

Я впервые видел, как хаос воцаряется с такой быстротой.

Паломники в один голос завопили и бросились к единственному выходу – одному из боковых, потому что центральные ворота, самые широкие и высокие, были закрыты: их надлежало отворять лишь по большим праздникам или в честь визитов крупных церковных иерархов.

Меньше минуты понадобилось пламени, чтобы распространиться по вымпелам и гобеленам.

Я отбивался от волшебников каким-то позолоченным шестом, что напоминал вешалку из королевских покоев: с львиными лапами внизу и лилиями в навершии. Колдуны сперва наседали на нас с Моруа, но, заметив, что весь потолок над ними пылает, мгновенно ретировались, оставив полуживого Иоанна. Янтарь же куда-то пропал, словно растворился в дыму, что теперь вонял не смолой, а гарью и сажей.

– Уходим отсюда! – Я поддержал Иоанна. Джузеппе, промедлив секунду, присоединился.

– Только возни с ним не хватало…

Возле выхода собралась плотная чёрная толпа: люди испуганно гомонили, и возникавший в итоге звук был похож на их общий стон боли.

– Тут не получится! – крикнул я. – Есть другой выход?

Священник прохрипел:

– Надо открыть ворота… Отнесите меня! Я знаю, как открыть засов, я служил в соборе!

Мы потащили священника к центральному входу, в то время как с потолка падали горящие куски ткани и хлопья пепла. Всего нескольких минут оказалось достаточно, чтобы превратить собор в наглядную иллюстрацию ада.

Проход был перегорожен дурацкими бархатными шнурами, в которых мы сослепу чуть не запутались – из-за дыма мы не могли ни видеть, ни дышать.

– Вот он! – Иоанн ткнул пальцем в засов размером с хорошее бревно. – Сейчас… – Рядом с воротами было три небольшие гравюры на круглых золотых бляшках. Священник дважды надавил на верхнюю, потом среднюю и нижнюю – и засов, громко щёлкнув, торжественно пополз в сторону, скрываясь в стене.

– Быстрее! – рычал я на деревяшку. – Быстрее!..

Потолок над алтарём затрещал и рухнул вместе с его потрясающими фресками.

– Невозможно… – отец Иоанн обмяк на наших с Моруа руках.

Мы вырвались наружу, жадно глотая воздух, и шмякнулись на холодные камни площади.

Священник, ещё минуту назад вялый и практически безжизненный, вдруг подскочил.

– Я скажу остальным, что ворота открыты!.. – На наших глазах он набрал в грудь воздуха и исчез в дыму.

– Идиот! – прокомментировал Моруа, весь чёрный от сажи.

– Я помогу ему. – Попытка подняться очень не понравилась моему телу: силы покинули конечности, а голова закружилась так, будто я весь день катался на карусели. Кроме того, ужасно тошнило. – Помогу… – Не удержавшись на ногах, я упал обратно и закашлялся.

– И правильно… Сиди.

Не прошло и половины минуты, как через главные ворота повалили задыхающиеся паломники, несущие на руках своих собратьев.

– Надо отойти подальше! – Это выскочил епископ. Его борода обгорела, а великолепные белые одежды были частью порваны, а частью покрыты толстым слоем пепла и грязи. – Он рушится! Рушится!

Поднявшись на ноги, я было направился внутрь, но меня остановили одновременно Моруа и епископ, причём одной и той же фразой:

– Стой, болван!

– Там люди! – упорствовал я.

– Им уже помогает Иоанн!

– Я тоже помогу. – Невозможно передать на страницах книги, как меня в тот момент терзало чувство вины. Я был виновником пожара: это мои руки опрокинули тот злосчастный подсвечник, и если кто и должен был пострадать, то это я.

Несколько пар рук вцепились в меня и оттолкали подальше от ворот.

Тем временем поток людей иссяк. Оставалось лишь надеяться, что Иоанн выбрался вместе со всеми незамеченным, но при этом я отлично понимал, что слишком велики шансы на то, что он просто выбился из сил и потерял сознание.

Моё внимание привлёк одновременный вздох сотен людей.

Взглянув на храм, я увидел, как главный из семи шпилей медленно клонился влево, пока с треском, искрами и сполохами пламени не обвалился, увлекая за собой ещё три башни. Сверху посыпались кирпичи, обломки камня и невезучие горгульи. Следом, не выдержав собственной тяжести, обрушился фасад.

Чуда света, прекраснейшего из храмов Ионы, больше не существовало.

Застывший от ужаса и трепета, я смотрел, не в силах оторваться, на багровое пламя, с жадностью и урчанием пожирающее то, что осталось от собора.

– Тише. Не дёргайся! – Под лопаткой меня кольнуло холодное острие, а нос обдало вонючее дыхание, в котором смешались жевательный табак, прокисшее вино и нечищеные зубы.

Я покосился на Моруа: позади толстяка тоже стоял угрюмый волшебник.

– Сейчас вы пойдёте с нами. Если мне что не понравится – прирежу. Ясно?