Было в Сент-Пьере одно место… Верней, даже не совсем в Сент-Пьере…

Впрочем, лучше обо всём по порядку.

Когда обнаружили Южные Берега, то обнаружили и то, что они были густо заселены. Более того, там были собственные королевства, пусть и населённые жестокими дикарями, которыми управляли такие же жестокие и дикие правители.

Я слышал, что для тамошних жителей главным развлечением на любом празднике были человеческие жертвоприношения, совершаемые на вершине пирамиды. И поскольку праздники там очень любили, храмы их чудовищных богов окружали настоящие гекатомбы костей и черепов, идеально очищенных от плоти солнцем, насекомыми и личинками. Впрочем, это вполне могло быть как преувеличением, так и просто враньём – какой путешественник не любит приукрасить свои похождения?

Однако я отвлёкся.

После того как на Южном Берегу высадилась ватага вооружённых авантюристов, империя кель-коатлей, как называли себя эти дикари, на удивление быстро развалилась. Тому было несколько причин: порох, занесённые нашими людьми болезни, смертельные для туземцев, и, конечно же, предательство.

Светлоликому Императору, Великому Журавлю и Несравненному Ягуару явно не стоило после каждого поражения казнить всех подряд и приказывать умерщвлять на вершинах пирамид всё новых и новых несчастных жертв, чтобы насытить кровожадных богов. Всё больше его приближённых задумывались, а не примкнуть ли к светлолицым парням, которые умеют делать громкое «бум». К тому же во главе ватаги авантюристов стоял умный малый, что щедро раздавал обещания от лица его величества Педру IV, правившего тогда Сент-Пьером.

Если коротко, он обещал неприкосновенность, богатство и власть.

Если немного подлинней: он уверял, что король не собирается менять ничего в сложившемся порядке вещей, и присягнувшая Сент-Пьеру аристократия продолжит жить так же, как и при Императоре, лишь станет богаче и перестанет тревожиться перед праздниками.

Именно поэтому сановники кель-коатлей сожгли собственную столицу и загнали Несравненного Ягуара в горы, где и прикончили, а народ внимательно слушал проповеди миссионеров Ионы, говоривших, что убивать самых красивых юношей и девушек не надо, а богу куда больше понравится, если они выпьют вина с галетами.

В последние годы правления Педру IV в Сент-Пьер прибыла уйма народу с дальнего юга: простолюдины в основном в качестве рабов, а аристократы – чтобы учиться и постигать единственно правильную веру.

Это была эпоха взаимопроникновения культур. С Южных Берегов везли шоколад, пряности, фрукты, диковинных животных и золото, с наших же берегов отправлялись суда с миссионерами, чиновниками и огромным количеством стеклянных бус.

Кель-коатлям разрешили селиться в Сент-Пьере и выделили участок земли.

После смерти короля эпоха взаимопроникновения культур быстро закончилась. Его сын, Альфонсо VIII, был занят множеством важных вещей, и до просвещения дикарей ему не было никакого дела. В итоге половина кель-коатлей отбыла обратно на родину, а половина, которую на родине ничего не ждало, осталась в Сент-Пьере. Верней, в той части, что им формально не являлась, но в то же время…

Мы миновали центральные улицы, затем улицы поменьше, потом прошли через кажущиеся бескрайними районы однои двухэтажных домишек, потом – через район с такими же домишками, только обветшавшими или заброшенными, и очутились перед запущенным частоколом с вырезанными на брёвнах страшными рожами.

Ворот не было, и вход никто не охранял. Мы были совершенно одни: мало у кого в городе были дела в обиталище кель-коатлей.

Сразу же за частоколом дорога спускалась в унылую низину.

Низина воображения не поражала.

Её всю можно было бы охватить и половиной взгляда, если вам, конечно, по какой-то причине захотелось бы её рассматривать.

Больше всего она была похожа на испортившийся суп.

Над зелёной, покрытой тиной жижей поднимались корявые, измученные сыростью деревья. На сваях громоздились, подпирая друг друга, деревянные развалюхи. На замусоренных деревянных настилах возле развалюх сидели и стояли одуревшие от зловонных испарений местные жители – носатые, коричневокожие, скуластые и покрытые вперемешку татуировками и угловатыми узорами, выполненными ярко-красной краской.

В грязи топталась на привязи отощавшая гидра: судя по целому букету несформировавшихся рахитичных голов и коротенькому, как у ротвейлера, обрубку на месте хвоста, несчастное животное уже давно кормило всё поселение.

Наиболее предприимчивые из кель-коатлей стояли на краю помостов с удочками, чьи поплавки были способны посоревноваться в неподвижности с горными хребтами.

В отдалении звенела кузница, и одинокая собака вопросительным лаем неуверенно комментировала её работу.

Центром всего этого великолепия была пирамида. Я бы сказал, что она возвышалась, но это значило перейти в своей лести все существующие границы. Она, скорее, вспучивалась на поверхности болота, как огромная жаба – каменная, трёхступенчатая и пятнистая из-за подкрашенных рыжей охрой пятен. К вершине вела узкая лестница со ступенями, предназначенными для существ, чьи ноги должны были быть примерно вполовину длинней обычных человеческих и вдвое, если речь шла о Моруа.

Пирамиду пытались облагородить: на уступах трескались под солнцем грубо вытесанные из камня колонны, увенчанные птичьими и леопардовыми головами, а на углах скучали столбы-тотемы божеств, недоумевающих, как их сюда вообще занесло. С истуканов скалились черепа животных, украшенные перьями, яркими ленточками и нитками пряжи.

Пока мы продвигались к этой каменной уродине, переступая через мусор и спящих местных, до моих ушей то и дело доносились тревожащие шепотки. Примерно половина кель-коатлей старалась нам что-то продать, в то время как вторая половина смотрела исподлобья и провожала немигающими взглядами убийц.

Зато Моруа вёл себя как собака, впервые попавшая в лавку мясника.

Озирался, прислушивался и переговаривался с местными, купил у одного из них какое-то подозрительное пойло в глиняной бутылке, а с другим прямо на ходу перекинулся парой слов и завершил беседу долгим рукопожатием, после чего поспешно убрал руку в карман.

– Что? – он уставился на меня с вызовом.

Я решил не обращать внимания на его последнее приобретение.

– Только не говори, что будешь пить эту дрянь.

– А тебе какое дело? Если что, делиться я не собираюсь.

– Ты знаешь, из чего они её гонят?

– Нет, – и заметив, что я открыл рот, напарник торопливо добавил: – И не хочу знать! Мне хватает того, что эта дрянь вырубает здоровенных мужиков с одного глотка. А какие сны от неё – ты и не представляешь!

На вершине пирамиды сидел коричневокожий человек с впечатляющим головным убором из перьев. Он будто приютил у себя на макушке целую стаю попугаев, причём эти попугаи умели плести косички из ярких ниток и вешать на них бусины.

Он держал в руках гигантскую глиняную трубку, из которой валил дым, как из печной трубы.

– Это вы – шаман? – уточнил я, когда поднялся и отдышался.

– Да, господин Дюфон.

Я не смог скрыть изумление, и на сморщенном лице, похожем на скомканную рубаху из коричневой ткани, появилась улыбка, явившая на удивление хорошие зубы. – А тебе, – он ткнул трубкой в сторону Моруа, – я бы посоветовал выкинуть дрянь, что у тебя в кармане, в болото.

Джузеппе покраснел и почему-то принялся отнекиваться:

– Да нет у меня там ничего, что вы оба привязались…

– Заходите! – Шаман, оказавшийся невероятно высоким, отодвинул в сторону занавеску из нанизанных на нитки деревянных бусин и пригласил нас внутрь.

Я думал, что дом шамана будет по размерам как моя мансарда в доме мадам Ферре, но, едва переступив порог, понял, что ошибся. Там буквально негде было поставить ногу: истинные размеры помещения терялись за целой кучей всяческих вещей, ценность в которых нашла бы разве что сорока. Стекляшки, пучки трав и веток, кристаллы, амулеты, мешки и мешочки, ящики и ящички, кости и черепа мелких животных, шкуры, бесчисленные банки и флаконы. На невесть откуда взявшемся тут резном буфете сидела живая игуана.

– Вы знаете, зачем я пришёл? – спросил я, стараясь не споткнуться – падать лицом в этот ковёр барахла было смертельно опасно.

– Конечно, – шаман кивнул не поворачиваясь. – Вот только… – он выудил откуда-то горшочек с красиво цветущим кактусом.

Я ждал, что шаман продолжит, но он зачем-то понюхал кактус, затем откусил от него кусок, прожевал, пробормотал «нет-нет» и положил растение на место.

Вместо него он достал миниатюрный, не больше бутылки, аквариум, откуда выудил малюсенькую красно-жёлтую лягушку.

– Да, ты прав, это подойдёт, – неизвестно с кем согласился шаман и тут же лизнул лягушку.

Та прикрыла глаза от удовольствия и негромко квакнула.

Кель-коатль посмотрел на меня, и я чуть не отшатнулся, увидев, как его зрачки за секунду расширились так сильно, что чуть не заслонили радужку.

– Эмилия! – позвал он. – Эмилия! Где ты? – он перевёл взгляд чуть левее. – А, вот ты где.

По спине галопом пронеслись мурашки: выходило, что призрак был рядом со мной. Не выдержав, я сделал шаг в сторону, чуть не запнувшись о какое-то барахло.

– Чего они пришли? – продолжал шаман. – Погоди, сейчас речь не о синей чайке. А… Нет! Нет! Так, знаешь что? Сама им это и рассказывай!

Зрачки шамана вернулись к прежнему размеру. Кель-коатль потёр глаза и быстро поморгал.

– Чушь какая-то. На! Лизни! – он протянул мне ладонь с игриво улыбающейся лягушкой.

– Что? Нет! – запротестовал я. – Не буду я её лизать!

Шаман рассердился:

– Тогда чего ты вообще припёрся? Голову мне морочить? Другого способа поговорить с ней нет! А я в ваших синих чайках ничего не понимаю!

– А я как будто понимаю… – пробурчал я, недоверчиво косясь на протянутую ладонь. Лягушка подмигнула и повернулась ко мне пятнистой влажной спиной. – Ладно, если другого выхода нет…

Помедлив и вздрогнув пару раз из-за брезгливости, я всё-таки провёл по гладкой безвкусной лягушачьей спине кончиком языка, услышав подбадривающее «Ква-а».

Затем поднял голову и осмотрелся. Ничего не изменилось.

– Ну как? – почему-то шёпотом поинтересовался Моруа.

– Да как-то ни… – Я не смог договорить, потому что неведомая сила схватила маленькую частичку моего разума и с непостижимой скоростью потянула вглубь черепа, ставшего отчего-то большим-пребольшим, размером с целую вселенную. При этом я чувствовал, как где-то внизу, на расстоянии, которое мой мозг не мог даже представить, саднит сорванная мозоль на пятке. Но боль не была неприятна, я воспринимал её отстранённо и удивлялся, что могу ощущать нечто столь далёкое.

Вдруг перед глазами поплыли красно-чёрные пятна, превратившиеся в лягушку, которая в свою очередь несколько раз превращалась то в Луизу, то в Эмилию, то в мадам Ферре, то в Герберу, и манила меня пальцем, обещая умопомрачительные услады.

– Эй! Дюфон! Эй! – Напротив меня в воздухе соткалась Эмилия – бледная и одетая в окровавленное платье – такая, какой я её запомнил. – За мной! Иди за мной, болван! Не обращай на неё внимания! – Она заметила, что я перевожу взгляд с неё на Герберу. Рыжая бестия зазывно облизывала губы и приподнимала юбку, показывая стройные и крепкие, как у бегуньи, ноги в чёрных чулках из тончайшего шёлка. – Эта девка со всеми заигрывает! Иди за мной!

Я повиновался, и под моими сапогами сама собой возникла дорога из кирпича, который отчего-то менял цвет, становясь из красного жёлтым. Впрочем, это была наименьшая странность: цветные пятна носились над моей головой, пугающе огромные и плотные, как воздушные шары. С них сыпались креветки и рыбьи головы. По обе стороны от дороги рос лес из сыра, где между деревьями и кустами бегали на четвереньках стаи архиепископов. Они останавливались, смотрели на меня, скалили зубы, выли и лаяли.

Эмилия летела высоко над дорогой, то пропадая в одном из облаков с лицом Моруа, то вновь появляясь.

Я следовал за девушкой остаток дня и всю ночь, пока над портретом моего далёкого и славного предка не взошло вопящее солнце. Я задыхался, потел от жары и страдал от жестокого холода, пока звёзды падали с небес, кусались и воровали у меня из карманов серебряные монеты.

– Что за синяя чайка? – спросил я, понимая, что силы на исходе и я вот-вот упаду.

– Синяя чайка? – переспросила Эмилия. – Что за глупости? Этот шаман совсем безмозглый?

В небе раздалось громовое «Я всё слышу!»

– Сириус Марко! Я сказала Сириус Марко!

– И кто это? – Я отчаялся поспеть за порхающей девушкой и остановился, но тотчас же на каждой моей ступне выросли четыре ноги с подкованными копытами и понесли так, что ветер засвистел в ушах.

– Ты тоже болван! У кого ещё может быть имя Сириус?

– У волшебника? – догадался я.

– Хоть на что-то ты годишься! – сварливо проговорила Эмилия. – Запомни пароль «У вас есть что-нибудь от крыс? Они в моём сарае всю рогожку пожрали!»

– Как я найду его?! – закричал я, видя, что девушка продолжает отрываться от меня и вот-вот скроется. Мы вплотную подошли к гигантской дыре в самой ткани мироздания – и я не сразу осознал, что это моя собственная глазница, за которой бугрились, как горные хребты, очертания бардака в доме шамана. – Стой! Как я найду… Как расшифровать твой…

И в тот же миг всё пропало.

Я понял, что ощущает мешок пороха при взрыве.

Сознание за долю секунды вырвалось из бесконечной точки и заняло всю мою бескрайнюю голову. Мозоль на пятке оказалась куда ближе и неприятно болела.

Я стоял по колено в грязном пруду, и меня презрительно оплывали высокомерные лебеди. На берегу в свете единственного фонаря храпел Моруа, обнимавший пустую глиняную бутылку.

Вокруг чернели космическими провалами очертания домов, спрятанных за высокими каменными заборами. Единственный прохожий, заметив нас, сделал вид, что всё в порядке, и поспешил пройти мимо.

– Сириус Марко?.. – неуверенно повторил я.

И только сейчас понял, что стою совершенно голый.