Здание оперного театра было похоже на свадебный торт.

Белое, высокое, круглое, покрытое слишком большим количеством декора и увенчанное статуей Ионы, который, вопреки обыкновению, был изображён не измождённым старцем, а пухленьким и смахивающим на купидона гедонистом.

Я где-то читал, что архитектор здания пытался отразить в его стиле тысячелетнюю историю Сент-Пьера и народов, населявших его земли, но у получившейся мешанины колонн, эркеров, арок, витражей, балюстрад, портиков и пилястр не было вообще никакого стиля.

Главный вход оказался закрыт, что неудивительно: в два часа пополудни представлений не давали, поэтому нам с Моруа пришлось несколько раз обойти этот архитектурный кошмар, прежде чем мы заметили дверь для артистов – узкую, спрятанную в углублении и скрытую за двумя гипсовыми пальмами и одним обсидиановым львом.

Внутри нас никто не встретил. Складывалось впечатление, будто мы попали в мастерскую. Узкие тёмные коридоры с низкими потолками были заставлены и завалены всяким скарбом. То тут, то там мешали пройти накрытые тканью недоделанные куски декораций, со стен так и норовили свалиться картонные доспехи, а под ногами путались столярные инструменты вперемешку с рваными башмаками.

Из неожиданно распахнувшейся двери на нас выпрыгнул лысенький мужчинка с подкрученными усами и одетый в рубашку с закатанными до локтей рукавами. Он с ходу схватил Моруа, встряхнул так, что у бедняги клацнули зубы, закричал «Это невозможно! Не-воз-мож-но!» и убежал дальше по коридору, выдирая из головы остатки волос.

Мы переглянулись, пожали плечами и, не сговариваясь, вошли в комнату, из которой выскочил безумец, – оттуда доносились приглушённые звуки фортепиано.

Спустя минуту нам начали попадаться люди. Двое смуглых работяг-марисков несли огромного фанерного лебедя. Мы спросили у них дорогу, но те не знали языка.

Через пару мгновений пробежала стайка юных смеющихся девиц в цветастых обтягивающих одеждах. Моруа, распустивший розовые сопли, чуть было не помчался, пыхтя и отдуваясь, за ними, и мне пришлось дёрнуть его за руку. Чувствовал я себя при этом чопорной мамашей великовозрастного дитяти, не умеющего себя контролировать, и, чёрт побери, это было не так уж далеко от истины.

Мы миновали ещё три помещения, которые следовали друг за другом. В ярком и светлом зале, где всё было чистым, воздушным и невесомым, словно облако, чинно пили чай из малюсеньких чашечек высокомерные дамы и чопорные господа. Они молчали, лишь посматривали с нетерпением на нарисованные на стене часы, как если бы ждали, что стрелки вот-вот покажут нужное им время. К счастью, они не обратили на нас никакого внимания, и мы с Моруа смогли просочиться по стеночке мимо них, чтобы за очередными дверями оказаться в тёмной и грязной комнатёнке, где нас обругали по матери перепачканные угольной пылью рабочие.

Следующая комната была обустроена, как подводное царство, и артисты в ней порхали, подвешенные на канатах под потолком, в костюмах русалок и делали вид, что плавают в морской пучине. Морскому царю почему-то не понравился Джузеппе: седобородый старик с длинным чешуйчатым хвостом хотел ткнуть его трезубцем, на что Моруа выхватил саблю и пригрозил, что сейчас разрубит его на куски и съест с пивом.

Только Иона знает с какого раза мы смогли выяснить, где нам искать Мари Герберу – и подсказал нам это, как ни странно, мим.

– Пройдёте через гладиаторскую арену, а оттуда – через сад живых скульптур. Потом налево и вверх по лестнице.

Горячо поблагодарив мима, я отправился дальше, но спустя пару шагов остановился и спросил:

– А что тут собираются ставить?

Но мим, увы, отгородился от нас невидимым стеклом.

Мадам Герберу мы нашли на втором этаже этого архитектурного безобразия.

Причём нашли с большим трудом и совершенно случайно, ведь все, кого мы останавливали, тыкали в противоположные направления, из-за чего я начал было думать, что Мари Гербера на самом деле маленькая, круглая и замечательно отскакивает от стен.

В милой светлой комнатке с роялем, кучей зеркал и белой мебелью танцевала изящная девушка. Если бы я до этого не видел в книгах сотню раз сравнение женской фигуры с виноградной лозой, то точно применил бы его: она была гибкой, как плеть, грациозной и невесомой.

Моруа так залюбовался, что разинул рот.

Впрочем, впечатление от танцовщицы очень быстро померкло: ей аккомпанировала на фортепиано женщина лет тридцати пяти.

Белые ладони с тонкими длинными пальцами бегали по клавишам, пока я рассматривал её черты лица – грубоватые, но невыносимо манящие – и фигуру. С последней было очень странное дело: тугой корсет стягивал талию женщины, а дышать было трудно нам с Моруа.

Она была так прекрасна, и от неё так веяло притягательным пороком, что я не сразу заметил герберу в роскошной гриве рыжих, как океанский закат, волос.

Завидев цветок, я толкнул Джузеппе локтем.

Толстяк закивал с сальной улыбкой и показал мне большой палец.

Я закатил глаза и уже открыл рот, чтобы обратиться к незнакомке напрямую, но она опередила нас:

– Вам что-то угодно, господа?

Музыка оборвалась, танцующая девушка остановилась, тяжело дыша, и принялась вытирать тонкую нежную шейку белым платком.

– Вообще-то да. – От Моруа не было никакого толку, поэтому пришлось взять инициативу на себя. – Вы – Мари Гербера? Мадам М.?

– Да, это я, – женщина склонила голову, будто львица, продумывающая, с какой стороны будет удобнее укусить аппетитный зад отставшей от стада антилопы. – Дорогая, – обратилась она к балерине, – мы продолжим позже. Отдохни, сделай перерыв.

– Спасибо, госпожа, – прощебетала девушка, поклонилась и вышла из комнаты, провожаемая теплым взглядом мадам М.

Едва она скрылась за дверью, Гербера переменилась. Воздух в комнате стал спёртым от еле сдерживаемой злости:

– Вы с ума сошли?! Заявились сюда в плащах архиепископа, чёртовы олухи! Хотите меня скомпрометировать?! Или вы не люди архиепископа? – с подозрением прищурилась женщина, пока я рассматривал её с поистине юношеским трепетом. – Хотя нет, я про вас слышала. Весь город слышал. – Из её усмешки нельзя было понять, комплимент это или оскорбление. – Кто же вы, господа?

– Дюфон, – выдавил я внезапно осипшим голосом. – Жозе Дюфон.

– Да, так я и думала… А вы, должно быть, Джузеппе Моруа.

– К вашим услугам! – с горячностью воскликнул толстяк и с таким усердием взмахнул шляпой, что на окнах колыхнулись занавески.

Усмешка стала шире, и в ней изрядно прибавилось яда.

– Конечно-конечно. Так чего вам надо?

Моруа распушил усы:

– Мы выполняем очень важное поручение его преосвященства!

Я оттеснил напарника:

– Скажите, вы ведь, если можно так сказать, работали вместе с Эмилией?

Мари хмыкнула и побарабанила своими прекрасными пальцами по крышке рояля:

– Если можно так сказать, да.

– А чем вы, если не секрет, занимались?..

Интуиция подсказывала, что я перегибал: мои выражения были слишком обтекаемыми и гладкими, как кусок стекла, выброшенный в океан и болтавшийся там лет пятьдесят.

– Секрет, – улыбнулась Мари. – Слушайте, давайте прямо, я не люблю лишние расшаркивания.

Моруа ехидно заметил, толкнув меня локтем в бок:

– Особенно, если они такие.

– Ладно… Если в двух словах, мы пытаемся выяснить, почему убили Эмилию.

– «Почему?» – удивилась мадам М. – Я думала, вы ищете убийцу.

– Убийца больше никому не причинит вреда, – я покосился на Моруа. – Но вот его мотив пока неясен. И это тревожит его преосвященство.

Я не стал упоминать, что герцог, едва услышав про пустые конверты, впал в жуткое волнение, хоть и не поведал нам ничего насчёт их содержимого.

Гербера покачала головой. Я как заворожённый следил за каждым её движением.

– Ну хорошо. Я попробую помочь.

– Так… – я постарался вспомнить, на чём мы остановились, – чем вы занимались с Эмилией?

– Вы хотите знать в подробностях? – В меня упёрся насмешливый взор потрясающих зелёных глаз.

Моруа хихикнул.

– О… – смутился я.

– Я рассказывала ей всякое.

– Всякое? – я отчаянно уцепился за возможность перевести разговор в другое, менее неловкое русло.

– Да. Как бы вам намекнуть… Слухи, сплетни. Я вращаюсь при дворе и неплохо общаюсь с девочками из балетной школы, так что до моих ушей многое доходит.

– Интересно… – «Стало быть, очередная осведомительница». – А что вы делаете при дворе? Вы ведь каким-то образом руководите этим театром, верно?

Мари сдержанно посмеялась.

– Ну… Каким-то образом. Если хотите знать, кто я при дворе, то меня обычно называют сомелье.

Она сложила руки на сдвинутых коленях с видом абсолютной невинности.

– Сомелье? – я нахмурился, подозревая, что надо мной издеваются. – В каком смысле?

– Для балерин, – коротко ответила мадам М.

Пауза.

Моруа прервал её понимающим:

– А-а-а! – и отвратительно сальным. – О-хо-хо!..

– И в чём смысл быть сомелье балерин?.. – В отличие от Моруа, я ничего не понимал и чувствовал себя очень глупо.

– О, смысл есть, – любезно пояснила Гербера. – Ко мне приходят люди, у которых есть специфические запросы, и я могу порекомендовать девочку, которая может их удовлетворить.

От последнего слова меня бросило в пот.

– Ладно… – Мне нужно было некоторое время, чтобы привести мысли в порядок. – Хорошо… Значит, вы помогали Эмилии собирать сведения.

– Именно так.

– Может, вы сообщили ей что-то важное? – В присутствии Мари я формулировал мысли с некоторым трудом.

Гербера кивнула и добавила язвительно:

– О да, не сомневайтесь, я сообщила ей много важного.

Я закрыл глаза и взялся за переносицу:

– М-м, прошу прощения, сейчас я выражусь более…

– О, да перестаньте! – расхохоталась женщина. – Я просто не смогла удержаться. Вы очень забавный… Но если серьёзно, то ничего особенно важного в то время не попадалось. Разве что граф Маркес продул в карты имение, и его сотне родственников скоро будет негде жить. Но Маркес, мне кажется, тут вообще ни при чём.

– Хм-м. – Ко мне наконец-то вернулась способность мыслить – и принесла с собой интересное предположение. – А вы слышали что-нибудь насчёт Бернштайна?

– Слышала, конечно, – Гербера скривилась, будто от неприятного воспоминания. – Эмилия просила подослать к нему кого-нибудь, но я отказалась.

– Вот как? – удивился я. – Но почему?

– У меня есть некоторое чутьё на мужчин, и в присутствии него оно кричит «Беги и не оглядывайся!»

Моруа хмыкнул:

– Говорят, что девушки любят плохишей. – Явно считая себя таковым, он изобразил на лице такую ухмылку, которая вызвала бы у половины женщин смех, а у остальных – ужас.

– Если речь идёт о шестнадцатилетних дурочках, то да, – согласилась Гербера. – К тому же одно дело – плохиши, а совсем другое – головорезы, для которых убить человека – что комара прихлопнуть. А почему вы спросили? Это ведь он убил Эмилию, да?

Моруа смутился:

– Нет. Но он платил убийце.

Эмилия поджала губы:

– Ну как же так… – печально протянула она. – Когда я отказала, то говорила ей, что приближаться к Янтарю и пытаться что-то выведать – плохая мысль. Думала, она послушала моего совета… Бедняжка…

Установилась мучительно неловкая тишина.

Я чувствовал, что должен что-то сказать, но сумел только проскрипеть внезапно пересохшим горлом:

– Соболезную.

– Ай, да бросьте, – с деланым равнодушием отмахнулась Гербера.

– А подскажите-ка ещё кое-что! – внезапно встрял Моруа. – Вы с ней переписывались как-нибудь? Всякие секретные письма, тайные записочки с шифром?

Мари осторожно согласилась:

– Само собой. А что?..

– Мне нужно перо! И бумага!

Я с удивлением взглянул на Моруа, и моя челюсть отвисла едва ли не до груди: глаза толстяка побелели.

– Быстрее! – потребовал он. – Пока помню!

– Вон там! – испуганная Гербера указала в угол комнаты, где лежали нотные тетради.

Джузеппе схватил первый попавшийся листок и принялся торопливо покрывать его мелкими знаками – точь-в-точь как в дневнике Эмилии.

– Вот!.. – Он промокнул чернила и вытер той же бумажкой пот со лба, оставив на нём огромную кляксу. В иной ситуации я бы посмеялся, но сейчас было не до смеха: бедняга был бледен и пошатывался на дрожащих ногах.

Я передал два исписанных листка:

– Вы сможете это прочесть?

Гербера взяла листок из моих рук.

Мы соприкоснулись пальцами – ненадолго, меньше секунды, но меня словно живьём швырнули в кипяток.

Пару минут Мари изучала текст. Тишину нарушало только сопение Моруа, который ухитрялся одной ноздрёй свистеть, а другой – хлюпать.

– Они как будто из разных мест. На этом листке всё ясно, а на втором – незнакомый шифр.

– И что на первом? – мы с Джузеппе подались вперёд.

– Вот тут: «С. Перейра прибывает с новым грузом двадцать восьмого числа». Ниже: «Посыльный от Бернштайна заходит за письмами ровно в четыре». Здесь: «Фернандо убили на тайной дуэли. Родня пока ничего не знает». Хм-м… «Соломон – проверить догадки».

Имя помощника архиепископа неприятно царапнуло слух.

Дальше следовало несколько строк, которые мне ничего не сказали: о баронской охоте, где неизвестный мне барон изменил супруге, о шарлатане, который распространяет эликсиры из болотной грязи, о грядущем неурожае пшеницы, из-за которого скоро взлетят цены, и о готовящемся нападении на галеон, перевозящий серебро с Южного Берега.

– Ага… – я почесал затылок и задал самый глупый из всех возможных вопросов: – То есть второй вы не сможете прочитать?

– Не могу, – подтвердила Гербера. – Шифр отличается.

Я сравнил два листка:

– Жаль. А ведь символы те же… А как вы это вообще читаете?

– Тут всё просто, дайте покажу.

Мари объяснила.

Я ничего не понял.

Мари объяснила второй раз.

Лучше не стало.

После третьего раздражённый Моруа присоединился к Гербере, которая, как и я, была удивлена тем, что мой напарник сходу во всём разобрался.

– Этот символ – сюда! А этот – сюда! – Джузеппе обожал демонстрировать своё превосходство, и в лучах его самодовольства можно было выращивать тропические фрукты. – И получится слово «галеон». Дурная твоя башка! Главное – знать ключ. Но он был известен лишь Эмилии, так что без спиритической доски нам оставшуюся часть записей не перевести…

– А вы можете посмотреть остальные записи? – спросил я у Мадам М. – Вдруг там найдётся что-то интересное.

– Могу, но не хочу, – с неудовольствием покачала головой Мари. – Эмилию, если вы помните, убили, и у меня нет желания последовать за ней. Ключ вы знаете – это «шляпка». Так что удачи, господа. – Мари поднялась, демонстрируя, что разговор окончен. – Искренне надеюсь, что вам повезёт.

Мы поблагодарили Герберу, причём, пока я путался в словах и судорожно мял шляпу, Моруа отпускал самые пыльные и заезженные комплименты, не убирая с лица жутковатую ухмылку плохиша.

– Итак, что мы имеем?.. – спросил я, когда мы снова оказались на улице.

– То, что где-то плывёт гружёный серебром галеон, который вот-вот ограбят без нас. – Моруа, судя по лицу, сей факт безумно расстраивал.

– А кроме того? Меня зацепила фраза про письма для Бернштайна. Может, эти конверты из-под его писем?

– Или из-под писем, адресованных ему, – Джузеппе рассеянно кивнул. В его глазах вздымались океанские волны, которые с трудом рассекал огромный корабль, просевший от тяжести драгоценного груза.

– Тоже верно… Ещё меня беспокоит Соломон.

– Пусть он тебя не беспокоит, – отмахнулся толстяк. – Ему сейчас не до нашей суеты. Сидит, небось, на облаке в обнимку с лирой, пьёт амброзию и потешается над тем, как мы тут корячимся.

– Может и так. – Я не стал комментировать представления моего напарника о рае. – Но тебе самому не интересно, что хотела проверить Эмилия?

– Ужасно интересно. – Тон говорил строго обратное. – Но тут, опять-таки, нам не обойтись без спиритической доски.

– Знаешь… – я пропустил мимо ушей шутку, которая, будучи повторённой, не стала смешнее. – А ты прав.

– Да? – оживился Джузеппе. – Мы идём к гадалке?

– Не совсем.