Герцог Филипп-Адальберт ди Беневетто был личностью грандиозного масштаба.

Как и любому младшему сыну провинциального дворянина, ему не приходилось ждать наследства, а это значило, что сама судьба ставила его на перекресток, где ему предстояло выбрать, какую жизнь прожить – военного, чиновника или священнослужителя.

Но, в отличие от других младших сыновей, этому бог отсыпал столько талантов и неутомимой кипучей энергии, что герцог ди Беневетто прожил все три.

Решив посвятить себя богу, он принял монашеский обет и взялся за изучение богословия с такой страстью и рвением, что слава о его проповедях дошла до прежнего архиепископа, герцога Ридольфи. Тот лично присматривал за многообещающим юношей, что и позволило юному Филиппу-Адальберту сделать головокружительную карьеру: всего за несколько лет дорасти до епископа, а затем стать личным духовником королевы-матери и другом его величества.

После гражданской войны, которую королева-мать вместе с её фаворитом графом Камерино вели против его величества и которую вчистую проиграли, епископ ди Беневетто угодил в опалу и был вынужден спасаться от монаршего гнева на корабле Южной Компании.

В заморских владениях судьба будущего герцога совершила свой первый крутой поворот, и через пару лет в метрополии узнали, что Филипп-Адальберт во главе небольшого флота каперов наводит ужас на колонии Меровингии и Каролингии. Неизвестно, было ли тому виной умение читать проповеди или же бьющая через край энергия, но люди охотно следовали за герцогом, и, по слухам, под его руководством даже полное отребье превращалось в стойких и храбрых воинов. В то время девять из десяти пиратских рейдов заканчивались полным провалом, но у молодого ди Беневетто дела шли абсолютно иначе, и его корабли стабильно возвращались с трюмами, полными золота и награбленных товаров. Кто-то говорил, что ему везло из-за привычки устраивать перед боем долгие молебны, кто-то считал, что герцог, в отличие от других капитанов, просто тщательно планировал каждую вылазку и владел целой сетью шпионов, но как бы там ни было на самом деле, будущий архиепископ сказочно разбогател, не забыв при этом отослать четверть добычи лично его величеству.

Тот вскоре сменил гнев на милость и призвал герцога обратно в Сент-Пьер, где ему присвоили звание адмирала и приблизили ко двору. Но вместо того чтобы увязнуть в бесконечной череде балов, охот и интриг, молодой человек быстро заскучал и попросился на великую освободительную войну – ту, которую начал двести лет назад сам Ибер-завоеватель.

В качестве адмирала герцогу предстояло заниматься в основном снабжением приморских крепостей и измотанных армий, которые вот уже два века пытались выбить пустынных захватчиков-марисков с захваченных ими пятьсот лет назад земель Сент-Пьера. На этой непыльной работе можно было провести всю жизнь и попутно сколотить состояние, время от времени теряя тот или иной груз, но энергичному юноше очень скоро надоело плавать туда-сюда и возиться с ведомостями. Спустя полгода, потраченные на изучение театра военных действий и создание новой шпионской сети, ди Беневетто представил королю свой план и, получив одобрение, собрал на личные средства кавалерийскую бригаду, которую сам же и возглавил.

Пока пехотные терции неспешно тащились по дорогам и методично отгрызали у марисков крепость за крепостью и долину за долиной, рубаки Филиппа-Адальберта устраивали кромешный ад в глубоком тылу противника, совершая героические марши, исчезая у врагов из-под носа и появляясь, подобно Священной Инквизиции, там, где их никто не ждал. Целых десять лет ди Беневетто гонял пустынных варваров и в хвост и в гриву, останавливаясь, только чтобы попить водички, и вернулся в столицу, лишь когда над всеми потерянными землями Сен-Пьера снова взвился флаг с золотым львом и лилиями.

К тому времени герцог приобрёл, помимо звания генерала, скверный характер, множество шрамов и букет болезней, которыми его щедро одарила походная жизнь, но ничто из этого не мешало ему оставаться столь же энергичным, как и раньше. При дворе очень пристально следили за тем, чтобы он не заскучал и опять ненароком не перевернул мир вверх тормашками, поэтому на Филиппа-Адальберта постарались свалить как можно больше работы. В последующие годы он стал архиепископом Сен-Пьера, военным министром и секретарём коллегии иностранных дел, а после того как герцог вконец замучил двор требованиями денег на новые проекты, его сделали ещё и министром финансов.

Кроме того, в последние годы он успел по просьбе короля написать для подрастающего наследника несколько трактатов на темы религии, военного дела и государственного управления.

И вот к этому человеку направлялись мы с Моруа.

Я трепетал, перебирая в памяти всё, что знал о герцоге, а Джузеппе становился мрачнее с каждым шагом.

– Может, мне не стоит ему показываться? – спросил он, когда увидел вдали ворота резиденции ди Беневетто.

– Да брось, – я похлопал напарника по плечу. – Всё будет хорошо. Я замолвлю за тебя словечко.

– Словечко… – фыркнул толстяк. – Кстати, что ты вообще будешь ему говорить?

– Правду, – пожал я плечами. – Мне незачем ему врать.

– Тебе – да, а меня его люди совсем недавно поймали за то, что я убил ту девчонку, Эмилию… Нет уж, ты как хочешь, а я остаюсь тут.

– Ну перестань! – попросил я. – Мы расскажем, как всё было, не забывай, что я видел, как Эмилия болтала с волшебником, так что, возможно, ты оказал герцогу услугу. Идём со мной, не глупи.

Моруа это убедило, и он, поворчав для порядка, продолжил путь. По правде говоря, я продемонстрировал ему уверенность, которой вовсе не испытывал: в конце концов, я был обычным мальчиком на побегушках у Соломона и не особенно верил даже в то, что архиепископ удостоит нас аудиенции. Именно поэтому мне и нужна была поддержка со стороны.

Резиденция ди Беневетто располагалась на окраине города – утопающий в густой зелени каменистый холм на берегу океана возвышался над Сен-Пьером, будто приглядывая за городом. Впрочем, если взобраться на позолоченный шпиль со стилизованной виселицей Ионы и вооружиться подходящей подзорной трубой, можно было на самом деле рассмотреть всё, что творится на улицах и во дворце, до которого было рукой подать.

У чугунных ворот, украшенных позолоченным вензелем, стояла небольшая группа личных гвардейцев архиепископа. Причём в отличие от королевских рубак, на которых я успел наглядеться, они действительно стояли, а не шатались с угрожающим видом, задирая случайных прохожих, и не дрались друг с другом на шпагах, озверев от скуки и невозможности деть куда-нибудь лишние силы.

С виду они были постарше, чем люди короля, и значительно спокойнее: если его величество набирал в свою драгунскую роту юнцов не старше двадцати, то архиепископ предпочитал тридцатилетних флегматиков. Тем не менее двигались они так, что не оставалось никаких сомнений – драться они умели, просто уже пережили возраст, когда принято бравировать и искать боя.

– Куда следуют господа? – Едва мы приблизились к воротам, к нам подошли двое гвардейцев с аккуратно подкрученными усами и бородками клинышком.

– На аудиенцию к его высокопреосвященству, – ответил я, после чего солдаты кивнули и указали путь: прямо по широкой аллее, усыпанной белым гравием, который хрустел под ногами, как свежий снег.

По дороге нам попадались взмыленные посыльные, многочисленные слуги и, конечно же, гвардейцы – целая группа их, человек в тридцать числом, проводила занятия на большой лужайке рядом с кустом, подстриженным в форме слона: часть солдат отрабатывала перестроения, а другая – фехтовала друг с другом. Моруа заметил у слуг архиепископа деревянные шпаги и ткнул меня локтем в бок:

– О, твои собратья.

Я предпочёл пропустить это мимо ушей.

Аллея упиралась в широкое крыльцо дома, который так и тянуло назвать дворцом. Четыре этажа, два полукруглых крыла, будто обнимающие центральный двор с фонтаном в виде плачущего мраморного ангела; колонны, башенки, статуи, витражи, львиные головы и барельефы – потрясающей красоты здание, настоящее произведение искусства.

Вход охраняло ещё несколько гвардейцев, которые спросили, куда мы идём.

– На аудиенцию к его преосвященству, – повторил я, но то ли уверенности в этот раз не хватило, то ли у этих солдат были другие инструкции – пускать внутрь нас никто не спешил.

– Представьтесь, пожалуйста, мы сообщим его преосвященству о вашем прибытии.

– Жозе Дюфон и Джузеппе Моруа, – я не смог скрыть досады: попытка прорваться к архиепископу нахрапом провалилась, а значит, нужно было срочно что-то придумывать. Зато мой напарник заметно повеселел: похоже, даже несмотря на моё обещание, перспектива очутиться лицом к лицу перед герцогом его не вдохновляла.

Тем удивительней для нас обоих оказалось возвращение гвардейца и его слова:

– Проходите, господа, его преосвященство ждёт вас!

Мы с Моруа переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Спасибо, – буркнул я.

– Третий этаж, потом налево, – подсказал солдат, по-своему истолковавший моё замешательство, – кабинет в самом конце коридора.

Мы проследовали в указанном направлении, причём почти крались. В полутёмном и прохладном особняке стояла такая тишина, словно все его стены, пол и потолок были устланы толстыми пуховыми перинами.

В конце коридора находилась небольшая приёмная, где за малюсеньким столиком расположился скрюченный бледный секретарь, а возле окна стоял подтянутый седой мужчина в малиновом плаще с золотым львом и лилиями – как я понял по массивной золотой цепи с орденом и жезлу в руках – генерал от инфантерии.

Увидев нас, секретарь поднял глаза:

– Господа Дюфон и Моруа?

Мы с Джузеппе синхронно кивнули.

– Проходите, его преосвященство вас ожидает.

Услышав это, разгневанный генерал повернулся и взглянул на нас как на что-то прилипшее к его ботинку:

– Как это понимать?! Я приехал раньше!

Секретарь тут же засуетился: принялся бесцельно перебирать бумаги и заискивающе объяснять вояке, что архиепископ вне всякого сомнения ценит его время и обязательно примет его буквально через несколько минут, только уладит с господами (в этом месте нам был обращён красноречивый взгляд, говоривший: «Идите же скорее, пока я его отвлёк!») пару очень важных дел.

Мы с Моруа, чувствуя себя так, будто секретарь подталкивал нас в спину, торопливо подошли к двери, постучались и, открыв её почему-то совсем на чуть-чуть, просочились внутрь.

Дверь бесшумно захлопнулась за нашими спинами и отсекла все звуки, доносившиеся из приёмной: в большом зале, где мы оказались, абсолютную тишину нарушало лишь тиканье часов.

– Проходите, господа! – Мы дёрнулись, когда до нас донёсся негромкий, но глубокий баритон.

На нас смотрело больше десятка пар глаз. Большинство принадлежало кошкам самых разных цветов и возрастов, которые занимали собой почти все горизонтальные поверхности в комнате и вели себя по-хозяйски. Но, разумеется, мой взор был прикован к полукруглому столу размером с крепостной бастион: за ним сидел человек, которого я раньше видел исключительно на портретах.

Первый же вывод, который я сделал: большинство придворных художников были ужасными подхалимами. У настоящего герцога ди Беневетто был не столь жёсткий подбородок, не столь высокий лоб и не столь благородный профиль, как на портретах, кроме того, он был намного старше: длинные седые волосы контрастировали со смуглой морщинистой кожей на гладко выбритом лице и сутаной из алого шёлка. Впрочем, внешность не имела никакого значения: я с порога уловил исходящую от герцога силу, но не злую и агрессивную, а мягкую и вдохновляющую. Это, судя по всему, ощутил и Моруа: бедняга густо покраснел и начал спотыкаться на ровном месте.

– Ваше преосвященство, – я постарался изобразить изящный придворный поклон. Джузеппе повторил за мной и, судя по улыбке, появившейся на лице архиепископа, наши потуги изрядно его повеселили.

– Присаживайтесь, – он указал на два мягких и глубоких кресла, обитых кожей. Мы с напарником кое-как уселись в них, попутно произведя целую кучу забавных скрипящих звуков. – С чем вы пришли?

Я заговорил первым:

– Ваше преосвященство, мы хотели просить вас о защите.

– Защите? – Удивление герцога выглядело слегка наигранным. – От кого?

– От цеха волшебников и людей Вивальди.

– Во-от как, – прищурился архиепископ. Краем глаза я увидел, как к Моруа подошёл рыжий кот, который собрался потереться ему о ногу, но понюхал сапог, фыркнул и передумал. – Давайте-ка лучше по порядку, господа, а то я совершенно ничего не понимаю. Чем вы прогневали досточтимый цех волшебников и почему считаете, что я смогу вас защитить?

И снова я встал перед выбором. Какая-то часть меня, не самая лучшая, говорила, что я сделал слишком мало, чтоб получить защиту, а следовательно, самое время, если не откровенно солгать, то, по крайней мере, приукрасить свои достижения.

Другая же часть, вдохновлённая книгами про Д’Арнуццо и воспитанная в глухой провинции, где слова «дворянская честь» ещё не вызывали смеха, говорила, что это низкий путь, который никуда не приведёт.

– Что же вы молчите, молодой человек? – спросил герцог, и я решился на этот непростой выбор.

На то, чтобы пересказать историю наших с Моруа злоключений, ушло не больше пяти минут. Иногда Джузеппе вставлял пару слов, после чего безропотно передавал инициативу обратно мне, чем я и пользовался. Мне пришлось слукавить всего единожды, расписывая помощь Джузеппе и его роль в наших совместных похождениях.

Архиепископ слушал нас, не перебивая и не задавая вопросов, лишь иногда хмыкал, как мне мнилось, недоверчиво.

Из-за этого я краснел и сбивался, чувствуя, что ситуация полностью вышла из-под контроля, но всё-таки довёл дело до конца:

– Поэтому, ваше высокопреосвященство, мы и пришли просить защиты. Мы готовы служить вам со всем возможным старанием.

Герцог откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

Это могло значить всё что угодно, и я не спешил с ответной реакцией. Сбоку от меня громко и скрипуче поёрзал Моруа.

Несколько мгновений ди Беневетто молчал, после чего негромко засмеялся:

– Признаться, меня здорово повеселил ваш вид. Надеюсь, вы простите мне это небольшое представление. Можете расслабиться, господа, я не пустил бы вас на порог, если б не знал, кто вы, и не слышал о вас. Анри! Можешь выходить.

Портьера из плотной ткани зашевелилась, и на свет шагнул уже знакомый мне рыжий здоровяк, которому я обрадовался, как потерянному и вновь обретённому богатому родственнику. Мы легко узнали Анри, несмотря на то что он носил серый плащ гвардии архиепископа и лишился бороды: часть его лица была страшно обожжена, как и рука, висевшая на перевязи.

– А Соломон? – спросил я. – Он жив?

По лицу герцога пробежала тень:

– Нет, боюсь, он не уцелел. Он был на втором этаже, когда раздался взрыв. Мы даже не нашли тела.

Последняя фраза кольнула слух: в романах про Д’Арнуццо отсутствие тела указывало на то, что предположительно погибший персонаж обязательно появится на страницах книги позднее и в самый неожиданный момент.

– Проклятые колдуны, – Анри скрипнул зубами.

– Вернёмся к вашему прошению, господа, – архиепископ перебрал кое-какие бумаги на столе. – Я, разумеется, могу пообещать вам защиту, но только в одном случае: если вы останетесь здесь и пойдёте на службу в мою гвардию. Предупреждаю сразу: на первых порах я не могу дать вам жалования, зато у нас найдутся для вас плащи, места в казарме и довольствие. А Анри поможет вам пройти подготовку.

Здоровяк кивнул.

Мы с Моруа снова переглянулись, и оба поняли, что если мы скажем: «Спасибо, нет», и уйдём, то проживём очень недолгую и наполненную неприятностями жизнь.

– Конечно, ваше преосвященство! – я поднялся с кресла и вытянулся по стойке смирно, Моруа после некоторого замешательства последовал моему примеру. – Почтём за честь!

Но если бы я знал, к чему приведёт это решение, то бежал бы из дома архиепископа со всей возможной прытью.