Маруся крепко волновалась перед интервью с Владленой. Ведь это не студия и не прямой эфир, уговаривала она саму себя. Ну, поговорит она с соседкой, как делала сто раз, только с включенным диктофоном, что такого? И все же сердце было не на месте, и Маруся снова пробегала глазами по списку вопросов, который составила. Сколько же она не брала интервью? Лет десять или двенадцать? Последняя статья вышла в «Комсомолке», когда Платону только поставили РАС. Значит, двенадцать. Летит время! Перед выходом она еще раз взглянула в зеркало, провела щеткой по светлым волосам и накрасила губы той самой помадой, которой пользовалась в эпоху своей журналистской карьеры, наудачу.

Она почти успокоилась, когда добралась до двери Владлены и позвонила. Дверь открылась с подозрительной быстротой. На пороге стоял Петр с двумя пакетами из супермаркета, из одного почему-то торчали куриные ноги. Маруся настолько не ожидала встретить его здесь с этими куриными ногами, что пригнулась и чуть не пустилась наутек вниз по лестнице.

– Да вот, решил завезти продукты для Владлены Степановны, – ответил он на ее немой вопрос, – а заодно посмотреть, как наш сантехник будет брать центральное интервью для нового выпуска. Извини! Завхоз.

Он невинно взглянул на нее своими синими глазами. И прежде чем Маруся начала шипеть, как закипающий чайник, быстро склонился к ней, провел указательным пальцем чуть выше коленки и прошептал на ухо:

– Отличная юбка.

Воспоминание о его губах на ее теле полыхнуло ярким флешмобом. По телу побежали мурашки и замерли тревогой где-то под ложечкой.

– Ты уходишь? – спросила Маруся с надеждой, которая иссякала, пока Петр передавал пакеты рассыпавшейся в благодарностях Лии и снимал пальто. – Будешь смотреть?

– Присматривать.

Она дала себе обещание мягче воспринимать эту манеру Петра, граничащую с резкостью, постоянно ее подначивать. Маруся объясняла это тяжелой утратой. Петр потерял ребенка, потому и оберегал свое личное пространство, совсем как Платон. Осмотическая диффузия. Марусе было жаль любимого, которого она про себя все же так называла, ничего не могла с собой поделать! Рядом с ним она становилась тем маслом, что лили в огонь. Маруся вспыхнула и сейчас. Впрочем, это оказалось именно тем, что нужно. Беспокойство улетучилось. Внутри загорелся огонек азарта.

– В прошлой редакции говорили, мне достаточно лишь достать диктофон, и человек мне выложит все, как матери родной, – похвасталась она.

– Посмотрим.

На интервью Владлена надела длинное бархатное платье с кистями. Принарядилась. Петр сделал ей комплимент и поцеловал руку. Они чинно расселись вокруг журнального столика, как в студии. Владлена и Маруся в креслах, а Петр принес стул из соседней комнаты. Селедка вспрыгнула на колени хозяйке, взглянула на Марусю изумрудными глазами, и Маруся снова вспомнила карту Таро, которая звалась у старушки Королевой жезлов.

Маруся достала диктофон. Со времен ее писательства она носила небольшой черный. Предпочитала его приложению в смартфоне. Петр скептически вскинул брови и посмотрел ей в глаза долгим взглядом, мол, диктофон вынут из ножен, где же откровения?

– Что это за прелестная вещица? – ахнула Владлена, закуривая.

– Диктофон, Владлена Степановна, – сказала Маруся, нажимая нужную кнопку. – Для записи интервью.

– Вот ведь, – покачала головой Владлена. – А в мои времена в моде было радио. Все этим увлекались, в каждом Доме пионеров был кружок радиолюбителей. Петр выписывал журнал, а Сильвио был обязан радиолюбителю своей жизнью! Еще до приезда в СССР он пересекал Северный полюс вместе с Амундсеном на дирижабле, чтобы убедиться, что подо льдами океан, а не материк.

– Удивительно, что еще каких-то сто лет назад люди этого не знали! – воскликнул Петр.

– Дирижабль столкнулся с ледяной горой и разломился на две части: одну унесло в неизвестном направлении, а другая, та, в которой по счастливой случайности оказался Аматти, рухнула на льды Ледовитого океана. Кроме него, в той части дирижабля была еще и рация, запас провизии и теплая палатка. Терпящие бедствие воздухоплаватели подавали сигналы две недели, и принять их смог только радиолюбитель из Костромы! Была организована спасательная операция, и воздухоплавателей удалось спасти.

Маруся смерила Петра торжествующим взглядом. Тот пожал плечами и склонил голову в знак своей полной и безоговорочной капитуляции.

– Продолжайте.

Маруся вдруг позабыла о своем списке вопросов.

– А вас Петр когда-нибудь брал в небо? – спросила она.

Владлена засмеялась, откинув голову, и как будто помолодела.

– У Сильвио была маленькая собачка по имени Тина. Итальянец обожал ее. За два месяца ожидания спасения на льдине у Тины случилась цинга. У собачки выпали зубы, и после спасения Сильвио вставил ей золотые. Когда Сильвио выходил с ней во двор, по пятам за ним бежали мальчишки и кричали: «Тина-Тина, покажи свои зубки!» Тина была талисманом Сильвио, без нее он никуда не ходил и перелетов не совершал. Всякий раз на борту дирижабля вместе с воздухоплавателями оказывалась и она. Ох, как команда этого не любила! А Петр только смеялся и говорил: «В следующий раз, Владлена, мы обязательно возьмем тебя с собой, как Тину».

Маруся слушала Владлену, смотрела на черно-белый портрет воздухоплавателя с красивым открытым лицом, висящий на стене, а потом переводила взгляд на Петра. Прадед и правнук, они были невероятно похожи, как будто один и тот же человек разделился внутри себя на две части, и казалось удивительным, что между ними сто лет. Один управлял дирижаблем, бил рекорды беспосадочных перелетов и собственноручно собирал радио, а другой работает журналистом, пользуется смартфоном, торчит в пробках и летает на самолетах, а все же спасает ее сына от беды, как спасал десятки людей его прадед. Привычка спасать осталась. Она в крови.

– Он любил небо. Болел им. Говорил, ему снится земля, расчерченная квадратами. Говорил, во время перелета у него вырастают крылья. Петр обещал взять меня с собой каждый раз. Я волновалась, боялась, ведь я, как и большинство людей в тридцатые, никогда не бывала в небе. А Петр все никак не выполнял своего обещания. Мне казалось, и к лучшему. Но вот однажды он велел мне собираться.

– Возможно, вы, Владлена Степановна, единственный человек из ныне живущих, который побывал в кабине дирижабля, – улыбнулся Петр.

Погруженная в воспоминания, Владлена качала головой.

– В кабине дирижабля два руля, регулирующих направление и высоту. Команда – все красавцы, как на подбор. Они тоже были недовольны, что Петр воспользовался своим служебным положением и взял меня с собой, как Сильвио Тину. – Она тихонько засмеялась. – Помню это ощущение, когда дирижабль взлетает, а внизу остается полигон с маленькими человечками. Пляшущие человечки, как в нашем шифре… Петр обнял меня, и почудилось, будто меня поднимают вверх его руки. Я закрыла глаза и боялась, что, если он отпустит, я упаду. Рухну с этой невероятной высоты вниз прямо к ногам тех пляшущих человечков, которым навсегда суждено остаться маленькими в сравнении с тем, что я пережила. В сравнении с моей любовью.

Глаза Маруси наполнились слезами, она часто заморгала, отчего-то боясь взглянуть на Петра.

В коридоре Петр протянул Марусе пакет, в котором оказались сапожки. Те самые, подаренные Владленой. Петр их вернул к жизни. В мастерской отремонтировали каблук, заменили набойки. Он починил их для нее. Маруся замерла с этими сапожками в руках, как с наивысшим даром, счастливая каким-то глупым счастьем, которому нет объяснения.

В коридор выбежала Лия.

– Петр, не стоило так всего набирать, мы эту еду и за две недели не съедим! Зря вы… Вы не думайте, мы Владлену Степановну поститься не заставляем. Кормим, как королеву-мать, но спасибо! В знак благодарности хочу вам сделать презент. – Она держала в руках два билета. – «Кармен», опера Бизе. Сегодня в семь.

– В Большой? – ахнула Маруся.

– В него, родимого. Куда ж еще? Историческая сцена.

– Какой сюрприз! А ты, случайно, в этой постановке не занята?

– Куда там! – отмахнулась Лия. – Интриги-интриги, на пенсию меня спровадить хотят! Кто тогда вам всем билеты доставать будет?

– Уверена, этого они не дождутся!

– Не совсем мой вид спорта, – пошутил Петр, принимая билеты из рук Лии. – Но «Кармен» люблю, спасибо.

Он посмотрел на часы.

– Уже почти пять, надо успеть домой переодеться.

– Маруся! – подала голос из своей комнаты Владлена Степановна.

– Совсем задергала тебя, как графиня Лизу из «Пиковой дамы»! – шепнула Лия.

Маруся осуждающе посмотрела на нее и вернулась к старушке.

Владлена все так же сидела в кресле, окутанном сигаретным дымом, но на журнальном столике перед ней горела свеча, и были разложены большие потертые карты.

Старушка выпустила струйку дыма изо рта.

– Большой театр прекрасное место для молодой женщины, тем более с таким кавалером. Все лучше, чем эта твоя Олеська.

– Но откуда вы знаете про Олесю?! – удивилась Маруся. – Платон сказал?

– Знаю, – заявила Владлена, словно Кассандра, обложенная картами. – Хочу подарить тебе кое-что.

Створка полированного шкафа была приоткрыта, и поверх нее висел крепдешиновый пестрый платок. Маруся поняла, что сезон «раздачи слонов» коллекции тридцатилетней давности продолжается.

– Возьми этот шарфик, он подходит к медовому оттенку твоей кожи.

Платок пах нафталином и лежалыми вещами. Маруся поблагодарила из вежливости, но потом накинула подарок поверх плеч и решила, что цвет и вправду ей к лицу.

Тем временем старушка взяла одну из своих карт и показала Марусе. На ней в профиль был изображен человек, разглядывающий множество кубков, в одном из которых помещался дракон, в другом россыпи золота и драгоценных камней, а в третьем человеческая голова.

– Семерка Кубков. Мир иллюзий. Она может значить для тебя всего лишь сегодняшний поход в театр, ведь театр – это большая иллюзия. Впрочем, как и жизнь. А может… Бойся иллюзий в своей жизни, Маруся, – сказала Владлена и вправду чем-то напомнила графиню из «Пиковой дамы».

Время поджимало, но Маруся все никак не могла подобрать наряд для своего парадного выхода. Она вывалила из высоченного старинного шифоньера на кровать ворох платьев и долго чахла над ними, как Кощей над златом. Возникла шальная мысль, а не пойти ли в джинсах? Маруся вспомнила рассказы своей мамы: лет тридцать назад, когда мама была студенткой, в Большой не пускали в джинсах. Не то чтобы дружинники брали под белы рученьки всех девиц, облаченных в импортный деним, и препровождали в отделение милиции. Официального запрета по этому поводу, по всей видимости, не существовало, но строгие тетеньки-гардеробщицы отчитывали слишком модных девушек. Ходить в Большой рекомендовалось в длинных платьях, как теперь в храм. А еще в то золотое время каждому купившему билет в буфете полагался бесплатный бокал шампанского.

Наконец она остановила выбор на классике: платье винного цвета с юбкой миди, которое подчеркивало ее стройную фигуру и идеально шло к сапожкам Владлены. Подумав немного, она набросила и крепдешиновый платок, полученный в дар от старушки.

А на улице пела весна! Снег растаял весь, до последних бурых пупырчатых островков, земля просохла. Весна для Маруси – символ ожидания чуда. В юности каждую весну она просыпалась за несколько минут до будильника с колотящимся сердцем и вот этим ожиданием чуда от нового дня, окутанного предрассветной дымкой, как подарок. После замужества это ощущение затерлось, померкло, как игрушка, которую год от года вешаешь на елку, и она надоедает. Потом и вовсе жизнь обросла неотложными делами и проблемами – крутишься, как белка в колесе, лишь бы все успеть. Не до чуда. А этой весной Маруся словно очнулась ото сна.

Когда ж она в последний раз была в Большом? Сто лет назад! Еще до ремонта и появления в нем лифта.

Встречались возле третьей колонны. Она издалека заприметила его стройную фигуру в длинном черном пальто. Маруся бежала навстречу Петру, и ей казалось, что ее сапожки, как хрустальные башмачки, не касались земли. В душе пела, пожалуй, самая популярная ария из «Кармен». «Амор, амор!»

Строгий охранник проверил билеты, Петр взял ее под руку, и театр раскрылся перед ними, как нарядная китайская шкатулка, полная сюрпризов. Они шли извилистыми коридорами, которые отчего-то напоминали Марусе коридоры Лувра. Она замерла возле одного из больших зеркал, и показалось, что в отражении вместо настенного светильника Маруся видит лампу со свечами. Петр, который сдавал верхнюю одежду в гардероб, подкрался незаметно, замер позади и положил руку ей на талию. Маруся вздрогнула.

– Испугалась? – проговорил он ей на ухо страшным шепотом. – Между прочим, в этом театре живет привидение. Большой горел несколько раз. По легенде, театр построен на месте болота, куда во время чумы кинули тело преступного лекаря. Вместо того чтобы оказывать медицинскую помощь населению, он убивал пациентов и обносил их дома. Говорили, стоит появиться разъяренному духу в коридорах театра, как непременно случится пожар.

Маруся застыла у зеркала, любуясь их отражением. Где-то на краешке сознания она уже сожалела о моменте, когда горячая рука соскользнет с ее талии. Ах, если бы люди могли никогда не рассоединяться, как Андрогин, которого боги разделили на мужчину и женщину в наказание!

– Дух лекаря? Платону это бы понравилось, – улыбнулась она.

– Круто было бы пронести сюда контрабандой его космическую муху и поснимать здесь, – заметил Петр.

– Опять пожар, – заметила она с грустью, наблюдая, как Петр отступает на шаг. – Как в музее «Дирижаблестроя» в Долгопрудном.

– Я тоже все время думаю об этом. Я бы с удовольствием взглянул на коллекцию сгоревшего музея. Как-никак, это связано с моим прадедом. Возможно, там были его вещи или фото. Надо бы навести справки по поводу Долгопрудного, поискать какие-то зацепки. Все хочу заняться этим, но никак руки не доходят.

Маруся вспомнила, как в младшей школе Платона стали дразнить и смеяться над его непохожестью на других. Тогда она стала рассказывать о преимуществах людей с синдромом Аспергера перед нормотипичными детьми. У них великолепная память, не каждый обычный человек может похвастаться такой, принялась она загибать пальцы. Обязательно есть хобби или вопрос, который люди с РАС изучают досконально, как никто другой. Обычному человеку быстро надоест, он забросит свое дело и пойдет гулять с друзьями или встретится с девушкой, а человек с синдромом Аспергера доведет начатое до конца.

Маруся хотела рассказать об этом Петру, но прикусила язык. Ей хотелось быть на этом балу загадочной заморской принцессой, в крайнем случае Золушкой в башмачках от феи-крестной, а не скучной мамашей, у которой нет других тем для разговора, кроме как об ее обожаемом сыне.

До начала оставалось еще полчаса. В большом золоченом лифте они поднялись в буфет и взяли два бокала шампанского и несколько крошечных пирожных по цене ужина в ресторане. Рядом две дамы обсуждали табло с синхронным переводом, установленное над сценой. Спорили, не мешает ли оно наслаждаться оперой.

Лия одарила Петра и Марусю роскошными билетами. Их ложа располагалась у самой сцены, с правой стороны, на нижнем из череды ярусов, красных с золотым. Венчала их, конечно, главная, императорская ложа, в которой сидели высокие гости и режиссеры, она находилась прямо напротив золоченого занавеса.

– Нам повезло больше, чем зрителям с верхних трибун, – смеялся Петр, когда они рассаживались на мягких пурпурных стульях. – Оттуда даже сцены не видно. Зачем они вообще пришли?

Маруся нашла глазами верхний ярус со стоячими местами.

– Там вроде тоже есть экран.

Две девчонки, их соседки, делали селфи на фоне люстры.

Прямо под их ложей была оркестровая яма, и Маруся отчего-то никак не могла отлипнуть взглядом от музыкантов. Особенно от скрипача, на пюпитре которого лежал мобильный телефон. Большой театр. Храм музыки гениальных композиторов и вдруг мобильник. Обыденность рядом с чем-то большим, великим. Странно.

Началось первое действие. Маруся смотрела на сцену, наслаждалась чудесной музыкой Бизе, наблюдала за плясками лихих девчонок, работниц табачной фабрики. Закрывала глаза и видела его лицо. Петр взял ее за руку. С каждым новым аккордом она перетекала в него. Каждой клеточкой своего существа чувствовала: они единое существо.

– Если бы я мог никогда не отпускать тебя, – тихо сказал Петр.

Скрипач доиграл свою партию и взял мобильник.

На город опускались густые сумерки. На Петровке нарядные зрители в пальто поверх строгих брюк и длинных платьев рассаживались в такси, чтобы вынырнуть из сверкающего, как корона, и дышащего праздником Большого и вернуться в свою привычную жизнь.

Они заранее договорились, что после спектакля поедут к Петру. Платон не любил оставаться один после наступления темноты, Маруся попросила соседку побыть с ним до десяти тридцати: в это время он традиционно отправлялся в постель. Сердце было не на месте, но, в конце концов, Платон уже взрослый. Когда-нибудь придется это сделать. Отпустить его от себя, насколько далеко уже другой вопрос.

Их машина затормозила у кромки тротуара. Петр тронул ее за плечо, открывая дверцу и вдруг застыл, с тревогой глядя в ее лицо.

– Что?

– Я боюсь, ты сделаешь мне больно. Как Петр Владлене, – проговорила она.

Он посмотрел на нее долгим взглядом и вдруг прижал к груди. И они застыли перед открытой дверцей такси, в потоке нарядных людей, щебечущих женщин и суетящихся мужчин, исчезающих в глубинах своих машин. Людей, которые вдруг смешались в единое цветовое пятно.

– Веришь мне? – спросил он, отстраняясь, и уперся в ее растерянный взгляд. – Хочу, чтобы ты мне верила.

Не отрывая взгляда, он подцепил двумя пальцами перекинутый через плечо платок Владлены и стянул его. А потом, взяв за плечи, властно развернул Марусю и завязал ей глаза.

Она хотела начать протестовать, но перехватило дыхание, и Маруся просто оперлась о его руку. Петр усадил ее в машину и продолжал держать за руку. Не отпускал.

Такси сделало фуэте.

– Девушка, вас точно не похитили? – услышала она смеющийся голос водителя.

– Конечно, похитили, – ответил Петр. – И собираются съесть!

– Мне бы такую красавицу! – вздохнул шофер.

Когда заблокирован один из органов чувств, его функции берут на себя оставшиеся пять. Маруся усиленно прислушивалась к работе мотора, шуму машин за окном, смешивающемуся с приглушенными звуками шансона из магнитолы. Чувствовала запах парфюма Петра, запах его тела, который обожала, с нотками табака, который, казалось, въелся под обивку такси. Перед глазами возникло его лицо, отчего-то с сигаретой, прилипшей к уголку рта. В следующее мгновение она ощутила на губах горячий поцелуй и вспыхнула, как зажженная спичка.

Машина остановилась. Петр расплатился с водителем и помог ей выбраться. Маруся услышала звук отъезжающей машины, попыталась развязать платок, но он удержал ее руки.

– Хочешь сохранить тайну своего дома? Что ты задумал? – хрипло спросила Маруся.

Она довольно долго провела с повязкой на глазах. На дне души плескалась необъяснимая тревога, обострявшая желание.

Маруся слышала пиликанье домофона, открывавшиеся двери и звук разъезжавшегося лифта.

– Ступенька.

От его шепота по спине ползли мурашки.

Они снова куда-то поднимались. Марусе казалось, лезли на башню. Она вдруг подумала, как тяжело приходится незрячему. Снова лязг двери, и в лицо бросился свежий ветер.

Наконец он стянул с нее ненавистный платок, и Маруся ахнула. Над головой были звезды, а у их ног, словно огромный затаившийся зверь, лежал город. Громоздились домики, как в мастерской Платона. Сталинские высотки, «хрущевки», многоэтажки. Мерцали огни, бежали редкие машины. Собаки, натянув поводки, тащили по домам крошечных человечков, своих хозяев.

Она хотела пошутить: мол, вот и он взял ее на дирижабль, как итальянец Тину, но не могла произнести ни слова. Впилась взглядом в его темное лицо. Тяжело дышала, не отпуская руку Петра. Ей казалось, если он отпустит ее, Маруся упадет. Рухнет с этой невероятной высоты вниз прямо к ногам тех пляшущих человечков, которым навсегда суждено остаться маленькими в сравнении с тем, что она переживала. Чему ни один из них не решался дать названия.

По небу, заслоняя звезды, ползла огромная туча, похожая на дирижабль советской эпохи. Величественный и прекрасный, как Бог.

Петр прижал Марусю к себе, и она вспомнила, как он сравнивал дирижабль с огромной сигарой.

В сумочке завибрировал мобильный.

Звонил Платон. Он проснулся среди ночи, не нашел Марусю.

– Где ты? – услышала она встревоженный сонный голос на том конце.

– Я в театре.

– Сейчас одиннадцать ноль три, в это время ты должна быть дома, в своей кровати.

– Я вернусь поздно, мы обо всем договорились.

– Сейчас одиннадцать ноль три, ты должна быть дома.

Маруся задрала голову и посмотрела на звезды, проглядывающие сквозь бегущие облака. Созвездия Орион и Большая Медведица, все они равнялись мужчине, стоящему рядом. А возможно, даже были чуть меньше его.

– Ложись и спокойно спи, Платош, – с нажимом сказала она.

– Ложись и спокойно спи, Платош, – услышала она на том конце провода.

Марусе вдруг стало холодно на ветру. Она представила Платона, обхватившего себя обеими руками и раскачивающегося из стороны в сторону в дальнем углу. Внизу живота томилось неосуществившееся желание.

– Мне нужно домой.

– Я понимаю. Хочешь, я поеду с тобой?

– Не стоит. Я вызову такси.

– Убегаешь, как Золушка? Оставь хотя бы башмачок, – добавил он с грустью. – Обними меня.

И они стояли, обнявшись, под созвездиями Большой Медведицы, Ориона и бог знает чего еще, на крыше его дома, а внизу мелькали по дороге крошечные машинки, и собаки на поводках тащили домой своих хозяев.

Маруся хотела приготовить сыну ванну. С самого детства это было первое средство во время сбоев, чтобы привести его в норму. Вода успокаивала, снимала напряжение. Но стоило Платону увидеть, как она заходит домой, скидывает свои сапожки, переодевается в привычный домашний халат, как он успокоился и отправился в постель.

Она расчесала волосы и подошла к окну, за которым шумели раскидистые каштаны. Маруся стала думать о чудесном сегодняшнем дне. О театре, об интервью, которое взяла у Владлены. Она вспомнила свой трепет, азарт, как у гончей, которая взяла след и, наконец, восторг, когда все получилось так, как она планировала. И даже лучше. Ощущение крыльев за спиной от того, что Петр был рядом. Маруся снова почувствовала себя профи. Почему она поставила на себе крест? Если бы она выполняла не скучную офисную работу, а занималась журналистикой? Пусть на полставки. Что бы изменилось? Стадия принятия особенного сына стала для Маруси стадией отмены себя как профессионала, отмены собственных желаний. Она долго держала обещание, данное самой себе когда-то… Маруся вспомнила растерянное разочарованное лицо Петра, когда он провожал ее до такси. Быть с матерью особенного подростка непросто, да. Но и Петр не такой, как другие. Он справится. Маруся в него верила.

Она закрыла глаза и увидела высоту, открывающуюся с крыши. Только вместо огней и дорог земля, расчерченная квадратами, такая, какой ее видят аэронавты из кабины дирижабля. Засыпала и думала о том, что где-то в этом огромном холодном городе засыпает и Петр. На дне души плескалось предвкушение: завтра они снова встретятся. И Марусе стало тепло.

Она проснулась от звука сообщения, пришедшего на мобильник.

Писала Валерия: «Посмотри соцсети».

Маруся схватилась за свой смартфон: первое действие, которое совершает любой современный человек, как век назад первым делом брались за молитвенник.

Этот пост Маруся увидела сразу – он торчал наверху в ее ленте, будто оставленный чьей-то злой рукой специально, чтобы она полюбовалась. Светочка в интерьере стильной спальни, а на заднем плане на кровати спящий Петр. Несколько секунд Маруся бессмысленно смотрела на юное прекрасное Светочкино лицо, на умиротворенное лицо Петра, модный светильник на стене, шкаф-купе и вдруг почувствовала себя безнадежно устаревшей, как и ее дом, заваленный фолиантами, которому давно требовался ремонт, да не хватало мужской руки. Дом в непроходном дворе, охраняемом старушками.

Маруся заплакала.

В тот день она не вышла на работу, испугалась. Не хватило сил смотреть в злорадно-сочувствующие лица коллег – а ведь мы тебя предупреждали любоваться на Петра и Светочку, да что там! Она не смогла даже встать, так и осталась лежать в постели.

Он позвонил через час. Маруся не взяла трубку. Телефон вибрировал, не смолкая. После тридцать первого вызова Маруся сдалась.

– Ты не на работе. В чем дело?

Маруся вспыхнула.

– Я заболела.

– Хватит прятаться. Жду тебя через час.

Звук его голоса, такого теплого и родного, в котором хотелось раствориться и поверить всему, что она услышит. Этот его обманчивый голос резанул душу бритвой.

– Я не приду, я же сказала. Плохо себя чувствую.

Она ощущала себя как человек, закутанный в пальто, с которым с виду все в порядке, но стоит отогнуть полу, а там кровоточащая рана от паха до горла, как у японского самурая, который сделал себе харакири.

– Марусь, это недоразумение. Я спал после вчерашнего и забыл закрыть входную дверь. Мне передали из офиса документы. Говорит, она звонила, но я не слышал.

– Ты сам-то в это веришь? – Она хотела спросить насмешливо, но не вышло. Прозвучало жалко.

– Марусь, у меня реально много дел. Заканчивай уже и приезжай на работу.

На столе, застланном газетой, стояла бутылка вина и фужеры. Олеся нарезала сыр и сырокопченую колбасу. Крупная Олеся каким-то чудом примостилась на одной из ступенек стремянки, которая опасно шаталась при каждом ее шевелении. Теперь Маруся заняла единственную табуретку в кухне как тяжелораненая.

– Спал, не закрыл дверь. Пришла, сделала селфи. Что за отмазка гнилая? Был секс стопудово, – убежденно заявила Олеся, отпивая из своего бокала. – Ты убежала, как Золушка, оставила его с полным башмачком. Вот он и позвонил этой малолетке!

– Скорая помощь? – кисло улыбнулась Маруся.

– Ты рассказывала, его прадед так поступил с Владленой?

– Не совсем. Он просто уехал из-за душевного кризиса.

– Это называется родовое проклятие, повторяющаяся история из рода в род, – со знанием дела кивнула Олеся. – Погубит он тебя, как Петр Первый погубил Владлену. Ты меня слушай! Я ж, как тот профессор. Ему говорят: «Ты бороду сбрей!», а он отвечает: «Бороду сбрею, умище-то куда девать!»

– А Умар твой тебя не погубит?

– Меня уже не спасти, тут глухо рваться, – вздохнула Олеся. – Ты, это, машину его разрисуй!

– У него нет машины.

– Ну тады ой! Не знаю тогда.

Они поговорили на следующий день в его кабинете.

В окно рвалось яркое весеннее солнце, и на полу лежали световые квадраты. То же солнце, то же окно, та же полка, заваленная выпусками журнала за последние лет сто, только вот на душе… Душа и сама казалась какой-то прошлогодней.

– Завравшаяся сука, – сказал Петр. – Из породы тех, кому надо победить любой ценой. И не важно, чем пахнет эта победа. В редакции ее больше не будет.

Маруся оттягивала этот момент, как могла, но все-таки очень хотела заглянуть ему в глаза. Ей казалось, стоит увидеть Петра – и она сразу поймет что-то. Он не поднялся ей навстречу, даже не улыбнулся. Сидел за столом в излюбленном образе большого начальника, спрятался за этим образом, как за маской. Холодный и непроницаемый, как стекло.

– Ты веришь мне?

Веришь не веришь? Правда или ложь – они снова играли в эту игру, как в первую их встречу наедине у него в кабинете. Маруся задавала себе этот вопрос весь вчерашний день и все сегодняшнее утро. И даже ночью во сне, кажется, его себе задавала. Было или нет? В сущности, не так важно, было ли. Настроился мужик на секс, а тут облом, и Светочка, которая не дает Петру прохода. Объявилась, позвонила. Слаб человек, и он слаб. С кем не бывает? Дело не в этом. За последние сутки Маруся вся извелась, выплакала все глаза и выпила все успокоительное в доме. Не вышла на работу, забросила домашние дела, бродила по дому в халате, как привидение, периодически зависая у окна и глядя в колодец манящей пустоты внизу, чем волновала Платона. Привычный круг жизни матери был нарушен, и это пугало его. Ее амуры не должны плохо влиять на Платона. Что с ним будет, если Маруся вздумает сойти с ума от любви? Она несет ответственность за сына.

Марусе казалось, ее жизни коснулось что-то большое и взрывоопасное, как дирижабль. Дирижабль прекрасен, но может разнести эту устоявшуюся жизнь к чертям! Ее душевное здоровье, благополучие Платона. А работа? Тоже рано или поздно полетит под откос – полетели уже первые головы. Светочку задело взрывной волной. Большой взрыв не щадит никого: ни детей, ни бывших. Даже случайные люди могут пострадать из-за большого взрыва. Из-за Большого взрыва возникают новые вселенные.

– Вся эта сказка с идеальным мужчиной, словно доблестный аэронавт из прошлого, возвращением в журналистику прекрасна, но не для меня. Я выбираю реальную жизнь, – сказала Маруся, и перед глазами возникла карта Владлены «Во власти иллюзий».

– Ушам не верю. Ты хочешь сказать, что я слишком хорош для тебя? Даже не представляешь, сколько раз я рвал с женщинами этой фразой. – Он криво улыбнулся. – Ну, ок, что? Только учти, я догонять не буду. Помнишь?

«Что и требовалось доказать», – подумала Маруся. Он воспринял это гораздо легче, чем она думала. Это у нее смертельная рана от горла до паха, как у японца, сделавшего себе харакири, а у него пуля прошла навылет и не задела жизненно важные органы. Значит, она сойдет с ума от любви, а он переступит и пойдет дальше, со злом подумала Маруся и выскочила из кабинета как ошпаренная. Перед глазами стояло фото из социальных сетей. Светочка и лицо Петра на заднем плане, на котором читалось умиротворение.