Солнце припекало по-летнему. Когда Амина входила в каменные ворота, ее едва не сбил велосипедист. Выкатились на улицу, как только погода наладилась, шибанутые. Старинный дом с фигурами под крышей всегда действовал на Амину угнетающе. В этом дворе она чувствовала себя какой-то маленькой. Кожей ощущала свои старые джинсы и заштопанные носки. А еще вспоминала спину Платона и тяжелую дверь подъезда, которая хлопнула перед ее носом. Амина вздернула подбородок и зашагала быстрее. Она не к Платону пришла.

Старушки расположились на лавочках под каштанами, подставляли солнцу морщинистые лица, щебетали. Одна вязала. Сгорбилась над своим носком, как паучиха, постукивала спицами. Другая, в болоньевом пальто и мохеровом берете, ноги в резиновых калошах свисали со скамейки, не касались земли, рассказывала о чем-то подругам. Теплынь такая, а она нарядилась, как на Северный полюс. Амина вспомнила свою бабулю, которая тоже все куталась. Бабушкам всегда холодно.

Амина переступила через низенькую оградку палисадника, чтобы срезать путь, и направилась к скамейкам под каштанами. Бабушки все знают, у них она и спросит.

– Куда пошел? – стала возмущаться бабушка в мохеровом берете. – Флоксы все мои потопчешь! Иди в свой двор, там и топчи!

Амина послушно перелезла назад через оградку.

– Где Владлена Степановна проживает, не подскажете?

– Зачем она тебе еще? – сварливо спросила другая старушка.

– А я посылку ей принес. Я курьер.

С тех пор как она постриглась и перестала носить платья, Амину часто принимали за мальчика. Ей это нравилось. Никто не пялится, меньше внимания. А если на тебя не смотрят, ты можешь наблюдать сама. Быть невидимкой очень даже удобно.

– Врет она, – подала голос с края скамейки другая бабушка.

Самая вредная. Амине как-то досталось от нее хворостиной, когда она залезла на каштан.

– Это же Олеськина дочка. В мальчишку обрядилась.

– Аминочка? Да как же ты выросла? – обрадовалась бабушка в берете. – Вытянулась как! А маленькая такая толстенькая была, как колобок. Владлена во втором подъезде. Код пятьсот. Это в каком же ты классе?

Амина наскоро отделалась от расспросов бабушек и побежала ко второму подъезду.

Дверь ей открыла женщина в шелковом халате-кимоно. Амине страсть как нравились эти халаты! Она даже хотела сшить такой, ходить в нем по дому и варить кофе в турке, как в сериале. Нашла выкройку, но ткань стоила, как самолет, и пришлось отказаться от этой идеи.

Амина знала, что женщину зовут Лия и она балерина в Большом театре. Амине казалось, Лия старая для балерины. Хотя вообще ничего такая.

Амина объяснила, что пришла по делу к Владлене Степановне.

Лия пожала плечами и рассмеялась:

– Что это вдруг наша Владлена так всем понадобилась? Интервью у нее берут, и даже есть персональный слушатель.

Амина вздрогнула, как шпион, которого вот-вот раскроют. Балерина говорила о Платоне. Она побоялась, что Лия начнет ее расспрашивать, но та лишь махнула рукой:

– Проходи, Владлена любит поболтать.

Они пошли по темному лабиринту коридоров квартиры. Квартира эта была, как в кино или в театре, даже лучше, чем у Маруси и Платона. И пахло там тоже, как в театре, духами и кофе.

Лия остановилась возле двери и постучалась, что тоже показалось Амине удивительным.

– К тебе гости, ба!

Лия подтолкнула Амину в спину и убежала по коридору, напевая. На Владлену даже не взглянула, как будто она была чем-то вроде шкафа или дивана. Владлена, старушка в длинном халате, застыла посреди комнаты в удивлении. Амина обратила внимание на странное украшение на ее груди. Амулет, решила Амина. Ведьмы любят амулеты.

На подоконнике горела свеча.

На стенах развешены черно-белые фотографии и советский плакат с дирижаблем. А на полке красовался патефон. Старинный. Этот самый патефон совершенно выбил Амину из колеи. Во рту пересохло, и она стояла посреди комнаты и молчала как дура.

– А это правда, что вам сто лет? – выпалила Амина неожиданно для самой себя.

– Сто пять уж будет, – отозвалась старушка. – Зачем пожаловала?

– Есть такой греческий остров, я забыла название, остров долгожителей, там все доживают до ста лет, – сказала Амина, хотя пожаловала совершенно не за тем. И добавила: – Видела по ящику.

– Икария, что ли? – пожала плечами Владлена.

– Точно.

Амина почесала нос.

– Вы на картах гадаете?

Владлена рассмеялась, откинув голову, и вдруг сделалась моложе. Как будто ей не сто четыре, а восемьдесят четыре. Не больше.

– Так ты решила, что я ведьма?

Амина однажды слышала, как мать говорила соседке, что Владлена колдует, но мало ли чего говорят? Амина вспыхнула и отчего-то разозлилась на мать. А если она все перепутала, а Амина выставила себя полной дурой?

– Да ты садись, в ногах правды нет, – решила Владлена, указывая на кресло у журнального столика, накрытое ковром.

Сама она заняла соседнее и достала из бархатного мешочка карты Таро. На колени к Владлене вспрыгнула черная кошка. Бинго! Значит, точно ведьма. Это Амина неплохо зашла.

– Только у меня всего двести шестьдесят рублей! – выпалила Амина.

– Не густо. – Владлена поправила седые волосы, часть из которых была прихвачена шпилькой, как носили сто лет назад. – Придется взять у тебя что-то еще. Например, твою душу. И превратить тебя в кошку. Наверное, ты слышала, я так обычно и поступаю.

Вид у нее был совершенно серьезный, но Амина догадалась, что это шутка, не маленькая уже. Развлекается старушенция. Хотя по спине отчего-то забегали мурашки. Она с опаской посмотрела на черную кошку на коленях Владлены.

– Что у тебя за дело?

– Есть парень. Мать не разрешает ему со мной общаться, сука. Как ее переубедить?

Старая ведьма раскинула карты. Короли и дамы, танцующие девушки и рыцари в доспехах с мечами. Амина уже видела такие карты, они называются Таро. В интернете полно видосов на эту тему. Таро рулят. В глаза бросился симпатичный парень в шапке с красным пером, стоящий на краю пропасти. У ног его скакала белая собачонка.

– Парня Платон зовут, а тебя Амина? – вдруг спросила старуха.

– Да. – Ее голос дрогнул.

Круто гадает!

– Что еще скажете? – деловито поинтересовалась Амина.

Владлена посмотрела на свои карты.

– Скажу, моя девочка, что дома у тебя неладно. Отец распускает руки, бьет мать. И ты в знак протеста решила наряжаться как мальчик?

Обида обожгла грудь, и Амина сморгнула горячие слезы, готовые пролиться из глаз.

– Я помогу тебе.

Владлена поднялась на ноги и подошла к полированному шифоньеру. Она скрылась за его створкой и долго там копалась, пока наконец не выудила белое платье. Длинное, с дурацкими крылышками. Старушка держала за эти самые крылышки его – мятое, пролежавшее в этом шифоньере веками, как египетская мумия.

– Я подарю тебе его.

Она улыбалась подарочной улыбкой, как будто это был наряд Екатерины Второй, не меньше.

– Это не простое платье. Оно обладает магической силой.

Амина натянуто улыбнулась, принимая платье из морщинистых рук. Выброшу на ближайшей помойке, решила она.

– А что делать с Платоном и его мамашей?

Владлена снова уселась в свое кресло. Приосанилась, как королева на троне, и сказала:

– Ты никогда не будешь с ним гулять, пока называешь Марусю сукой. Она хороший человек и помогает вам с матерью чем может. Обзывать ее – свинство.

Старушка выудила из узора на журнальном столике одну карту. Ту самую, на которой был изображен парень в шляпе с красным пером, и потрясла ею перед носом Амины.

– Дурак.

Амина вспыхнула.

– Так называется эта карта.

Чертова старуха! Она никакая не ведьма, а просто знает Марусю! И мать. И их ситуацию.

– Разумеется, я знаю Марусю, – отозвалась Владлена, будто прочитав ее мысли. – Ведь я живу в этом дворе сто лет.

Амина подскочила и бросилась к двери.

– Постой, я знаю, как решить твою проблему, – властно сказала старуха. – «Мангазея», продуктовая лавка на первом этаже тридцатого дома, это же магазин твоего отца?

Амина замерла у двери.

– Он арендует его у Лидии, внучки моей приятельницы. Сама она во сырой земле уж двадцать лет как. А Лидия работает в фонде, который занимается проблемами женщин в кризисной ситуации. Я расскажу ей о проделках твоего отца. Думаю, Лидию это впечатлит. Если отец продолжит в том же духе, она ему аренду не продлит. Я наводила справки, помещение по такой цене папаше твоему вовек не найти.

– Вряд ли сработает, – отозвалась Амина с вызовом. – Отец просто пошлет ее куда подальше.

– Тебе кажется, он герой? Но бить женщин не геройство. Такие люди обычно трусы. Думаю, этот наш фортель должен возыметь действие.

Амина вздернула подбородок, но вдруг вспомнила потерянное лицо матери с синяком под глазом и жалобно спросила:

– Может, мать его сама выгонит?

– Не выгонит. Это такой тип женщин, я знаю.

– А можно сделать так, – она посмотрела на карты, разложенные на столе, – чтобы он вообще не приходил? Совсем.

Владлена кивнула, сидя в своем накрытом ковром кресле, как дон Корлеоне.

– Послушай моего совета, помирись с Марусей, и в любви все наладится.

Амина снова взялась за ручку двери.

– Ты забыла платье.

– Зачем оно мне? Думаю, колдовской силы в нем не слишком много.

– Не пренебрегай моим подарком. Это платье покоряло мужские сердца. Мой жених Петр, его фото на стене, был аэронавтом, пилотировал дирижабль. Однажды его друг и конструктор Сильвио попал с перитонитом в кремлевскую больницу. Там все носились с ним, с ног сбивались. Еще бы! Итальянский консультант, конструктор. Лучшие врачи боролись за его жизнь, к палате были прикреплены две персональные медсестры! В момент кризиса к Сильвио явился епископ из французского посольства, чтобы его исповедовать. Епископ в полном облачении в кремлевской больнице, вообрази себе! Мы с Петром тоже пришли навестить Сильвио. Мужчины стали обсуждать что-то по поводу очередного перелета. Я надела это самое платье из креп-жоржета, которое накануне пошила, и подошла к окну, чтобы поставить в воду ландыши. И вдруг услышала грустный голос Сильвио: «Владлена, как хороша ты с этими цветами на фоне собора!» Окна его палаты выходили на православный храм. «Я думал, что умру сегодня ночью, и все смотрел на этот храм. Лишь теперь, когда увидел тебя в этом белом платье с белыми цветами, окончательно понял, что вскорабкаюсь». «Выкарабкаюсь. По-русски правильно „выкарабкаюсь“», – смеялся Петр. Он не подал виду, хотя дико разозлился. Такой характер! По дороге домой Петр устроил мне сцену ревности. Мой любимый сказал, что запрещает нам с Сильвио видеться. Между мужчинами пролегла пропасть.

В тот день был день рождения Нади, художницы с РАС из мастерской Платона. Инга попросила Марусю приехать и помочь организовать стол. Она сбежала с работы пораньше и на своем старикашке-джипе двигалась по проспекту Мира в плотном потоке машин. «Не пробка, а вялотекущее движение», как говорил знакомый таксист. Солнце билось в лобовое стекло, слышалось сонное жужжание проснувшейся мухи. Маруся не включала магнитолу и в свой любимый смартфон в последние дни заглядывала только по необходимости. Песни по радио, мемы в социальных сетях и даже новости – все напоминало о Петре. В душе образовалась воронка. От песен и мемов воронка тоскливо сосала пустотой, как голод или другая жизненная потребность. Впрочем, после крушения дирижабля, как Маруся про себя называла историю с Петром, она успокоилась. Как будто отменили важный экзамен, и теперь не надо готовиться, сходить с ума от волнения, а можно просто завалиться на кровать. Все прошло, осталось позади, и Маруся испытала облегчение.

Припарковавшись, она доставала с заднего сиденья тортики для вечеринки, которые просила купить Инга, как вдруг увидела монахиню. В черном одеянии, наглухо скрывавшем ее тело, оставался лишь кружочек для лица, словно черная птица на залитой солнцем улице, она прошелестела мимо. Маруся застыла, озаренная видением. Образ монахини был прочно связан для нее с покойным мужем, но она вдруг вспомнила, как увидела черную фигуру из окна на встрече с директрисой в школе. Вспомнила, как Петр явился туда и спас Платона, а потом они целовались в пустом коридоре, как школьники. Маруся решительно хлопнула дверцей, прерывая поток непрошеных воспоминаний, и направилась к мастерской.

По дороге Маруся все мучилась, не знала, как вести себя с Ингой. Некрасивая история со Светочкой, фото в социальных сетях, кукла, проткнутая гвоздем на ее машине, и, наконец, уход из редакции. Что скажет Инга? Однако та встретила ее как ни в чем не бывало. Они расцеловались, Инга дала ребятам наставления и отправилась загрузить в печь для обжига новую партия домиков.

– С днем рождения, Надя, – помахала рукой Маруся.

Туманная улыбка промелькнула на лице девушки, но она не оторвалась от работы. Продолжала рисовать цветы неуверенной рукой. Штрихами, как следы птиц на снегу.

– Привет, Маруся, – сказал Костя, самый контактный из ребят.

Платон взглянул на нее, улыбнулся и отвел взгляд, но Маруся видела, что сын рад ее приходу. Платон расписывал карандашницу в виде домика. Раньше сын выполнял в мастерской технические задачи: раскатывал и резал глину, штамповал окошки. Теперь его повысили до росписи.

– У тебя есть клизма, Маруся? – спросил провокатор-Артем и расчесал свои красивые светлые волосы расческой.

Маруся опешила. Будучи и сама матерью парня с РАС, она все никак не могла привыкнуть к выпадам Артема!

– Платон делает дагерротипы. Чтобы смахивать пыль с пластины, ему нужна клизма, – сказал Артем.

– Все знаешь.

– Ты принесла торты, Маруся? Я люблю торты. Если торт валяется на помойке, я его и с помойки подберу и съем!

Маруся рассмеялась.

– Тортики свежие, и мы обязательно их попробуем после работы.

– С помойки есть нельзя, отравишься и умрешь. Умрешь, как бабушка, – бормотал Артем. – Я это знаю…

Маруся замерла, любуясь световыми окошками на полу мастерской, и снова вспомнила «художку», в которую ходила в детстве. Чуть слышный запах теплой глины. Вазочки, подсвечники и карандашницы, громоздящиеся на подоконнике. Ребята, поглощенные каждый своей поделкой. Работа, как дверь в мир творчества, куда можно окунуться с головой и позабыть обо всех своих печалях.

Они с Ингой нарезали салаты, и Маруся вдруг сама заговорила о стажерке.

– Как дела у Светочки? – спросила она и прикусила язык.

Она вспомнила английскую поговорку про кошку, которую сгубило любопытство. Марусе хотелось выяснить, встречаются ли они с Петром, хотя она и дала себе слово этого не делать.

– Стажируется на телевидении, – с гордостью сказала Инга и полезла за смартфоном. – Сделала свой первый сюжет, который даже пошел в эфир!

Она показала Марусе видео со стендапом.

– Рада за нее. Жаль, что так вышло с журналом.

– Ты по поводу того, что ее выпроводили? Ну еще бы. Выложить в соцсети фото полуголого начальника, – рассмеялась Инга. – Сама виновата! Молодежь нынче шустрая. Проведенная вместе ночь не повод для знакомства. Кстати, он женат?

Марусю будто ошпарило кипятком. Почувствовав, что краснеет, она помотала головой. Плюс один. Похоже, Инга не знает об их романе.

После разговора в кабинете Петра Маруся старалась не попадаться начальнику на глаза, они почти не виделись. Любопытство разъедало Марусю, как йод медную пластину Платона.

– Такой красавец, странно, что его еще не захомутали, но Светочке он не по зубам. Она, в сущности, еще такой ребенок. – Инга продолжала листать фото в смартфоне. – В куклы не наигралась, смотри!

Маруся замерла. Она увидела на экране снимок дочери Инги с куклой. Той самой, виолончелисткой с белыми кудряшками, которую нашла под дворником своей машины с гвоздем в груди. Светочка улыбалась, позируя с виолончелисткой в руках, целой и невредимой.

– Когда сделано это фото? – быстро спросила Маруся.

– Может, неделю назад, не знаю. – Она провела пальцем по экрану. – В прошлую среду. А что?

– Да так…

Маруся нашла проткнутую гвоздем куклу раньше. Значит, это не стажерка. А кто тогда?

– Помнишь Галю, маму Игоря? – Инга сменила тему, и ничего конкретного о Петре и Светочке выяснить Марусе так не удалось. – Она теперь тоже наставница мастерской.

– А она разве художник? – вяло удивилась Маруся.

– Закончила худграф сто лет назад. Моталась с сыном по его занятиям, врачам, носилась с идеей, что Игорь должен «выйти из аутизма». По-моему, у нее проблемы с принятием. Появилась работа, и Галя как-то успокоилась. Она при деле, сын при ней. Стала такая важная. Поправилась, похорошела. Новый статус, как-никак.

Маруся вспомнила хрупкую блондинку с больными глазами, из которой будто высосали все соки. Она разговорилась с Галей как-то на мероприятии, организованном благотворительным фондом, куда их всех пригласили. Идеалистка, страдающая комплексом отличницы, Галя таскала сына по всем существующим в Москве специалистам и кружкам для детей с РАС. Каждый день Игоря был расписан по минутам. Мальчик сильно уставал, и однажды все это закончилось нервным срывом. Галя билась и разбивалась в кровь о стену неприятия Игоря таким, какой он есть. Слава богу, все так сложилось! Маруся вдруг вспомнила о монахине, которая сегодня прошелестела мимо ее машины. У особенных точно есть на небе собственный ангел-хранитель. Или хранительница прекрасная, в ослепительных одеждах, которая бережет их. Она предотвращает от беды, присматривает за ними, а также за всеми, кто с такими детьми связан. Куда ж без них? Родители тоже получают поддержку, обретают надежду. Работу, как, например, Галя. Маруся представила себе эту хранительницу, крылатую, ростом с девятиэтажный дом, что помогает и им с Платоном в их невзгодах, и вдруг вздрогнула. Если не Светочка, то кто же все-таки подкинул ей эту чертову куклу?

Ребята, несколько родителей и наставники рассаживались за длинным столом кухни-гостиной, расставляли тарелки и разномастные чайные чашки, многие из которых были расписаны в мастерской. Маруся заняла место рядом с Костей и Платоном.

– А вот и пицца! – объявила Инга.

И в проеме двери действительно возникла пицца. Пирамида из десятка больших коробок неумолимо надвигалась прямо на них. Из-за коробок высунулось напряженное красное лицо. Маруся замерла, перед глазами появилась картинка: тогда еще будущий ее муж заносит в квартиру пеленальный столик для Платона и сердито выглядывает из-за своей ноши.

Пирамида из коробок приземлилась на стол. Инга и другие наставники принялись расставлять их, и Маруся, наконец, смогла разглядеть обладателя красного лица. Это был мужчина лет шестидесяти с седыми волосами, но подтянутый, в хорошей форме.

– Это наш благотворитель, помогает мастерской, – шепнула ей Инга.

Благотворитель отдышался, решительно оттеснил Ингу и занял место рядом с Марусей.

– Иван, – представился он.

– Маруся.

– У вас красивые волосы, натуральные блондинки сегодня редкость. Говорят, они вымирают.

– Как динозавры? – улыбнулась Маруся.

Ей было приятно, что кто-то смотрит на нее с таким восхищением.

Иван усмехнулся, наполнил свой стакан апельсиновым соком и поднялся.

– Предлагаю выпить за Надю! Здоровья! И пусть все сбудется! – сказал он смущенно и кашлянул в кулак.

Все стали чокаться чашками с изображением домиков и поздравлять Надю. Инга, которую Иван так лихо оттеснил от Маруси, подавала знаки из-за его широкой спины и поощрительно подмигивала – действуй!

Костя о чем-то говорил с Платоном, а потом обратился к ней:

– Маруся, помнишь, в феврале на дне рождения Платона, он задул свечи, а я спросил тебя, можно и мне загадать желание? И ты сказала: «Можно, оно обязательно сбудется».

– Конечно, – отозвалась она.

– Ты сказала, и оно сбылось.

– А что ты загадал, я забыла?

– Ты сказала, и оно сбылось.

– Жить вместе с Надей, разумеется, – улыбнулась Инга.

– Я живу в своей квартире, с папой и мамой, котом и кошкой. А Надя с ее мамой, – сказал Костя, глядя к себе в тарелку. – Мы не можем жить вместе.

– Теперь они с Надюшей будут жить на тренировочной квартире, – сказала Инга.

– А почему на дне рождения своей девушки ты не сидишь рядом с ней? – спросил Иван у Кости, но смотрел на Марусю.

– Это мое место, и я всегда тут сижу.

– Как и у всех ребят, – улыбнулась Маруся.

Она чувствовала внимание Ивана и посматривала на него, как красивая женщина смотрит в зеркало, слегка кокетливо, немножко свысока. После «крушения дирижабля» Марусе был необходим кто-то, на кого можно смотреть свысока, а не снизу вверх, как на Петра, и Иван вполне годился для этой роли.

– Что за тренировочные квартиры? – спросил он.

– Проект благотворительного фонда, – пожала плечами наставница. – Обычные ребята могут легко начать жить самостоятельно. Допустим, если ты не научился чистить картошку, можешь зайти в интернет и посмотреть. А человеку с аутизмом сложно переносить полученные навыки в новую обстановку. Может, дома он и умел завязывать шнурки, но другой стул, другая прихожая – и у него не получится. Проект помогает приобрести всякие бытовые навыки. Квартиры фонду дает государство. Ребята живут по два человека в комнате, есть помощник, который контролирует процесс.

– А там можно заниматься сексом? – подал голос Платон со своего места.

– Мой сын Платон, – представила Маруся, заливаясь краской.

– Я и сам хотел об этом спросить, – подмигнул благотворитель. – Я Иван.

– А я мальчик, который приносит счастье.

– Почему счастье? – спросил Иван.

– Помощник ночует, – сказала Инга. – Заезд на несколько месяцев. На выходные ребята едут домой. Похоже на маленькое общежитие. Вечером все вместе смотрят кино, играют в игры. Обсуждают задачи, кто и чему должен научиться. Еду готовят по очереди. А днем едут на работу, никто в квартире просто так не торчит. Для Кости очень важно, чтобы они с Надюшей добирались до работы вместе. Правда, Костя?

Костя не ответил. Его взгляд был прикован к Наде, которой что-то рассказывал Артем, периодически проводя расческой по слегка удлиненным волосам.

Костя встал из-за стола и вышел из гостиной.

– Что это с ним? – удивилась Инга.

Маруся в недоумении пожала плечами.

– Костя ревнует свою девушку, вот что! Это я знаю, потому что мне рассказывала старушка Владлена, – заявил Платон, взглянул на Ингу и сразу же отвел взгляд. – Не знаешь, что такое ревность? А ты счастливая!

В конце концов, Костя и Надя помирились и долго ворковали на диванчике возле вешалки в прихожей, обнявшись. А потом зажгли свечи, и Костя сел за фортепьяно. «Жаль все-таки, что его отчислили из музыкального училища», – думала Маруся. Ей казалось, если человек так играет, ему вполне можно простить, что он ходит по классу, когда остальные сидят. Или что там делал Костя? Талантливому человеку вообще многое можно простить. Прекрасная музыка лилась из-под Костиных пальцев, словно свет. Маруся смотрела на многочисленные домики, живущие на подоконнике кухни-гостиной художественной мастерской. «Сталинки», «хрущевки», многоэтажки. Слепленные такими, какими их видишь с верхнего этажа. Или с крыши.

Марусе стало жарко, и она вышла подышать. Небо потемнело, облака сделались темно-фиолетовыми, взошла луна. На улицу выбежал Иван.

– Я испугался, вы ушли.

– Куда ж я без Платона?

Иван вынул из кармана пачку сигарет:

– Я закурю, вы не против? Я человек старой закалки, никак не могу бросить. У вас знакомое лицо. Вы, случайно, не актриса?

Маруся рассмеялась:

– Нет, у вас тоже лицо очень располагающее. – Она решила вернуть Ивану комплимент. – Вы, случайно, не организатор финансовой пирамиды?

– Что вы, – смутился Иван. – Занимаюсь строительным бизнесом, хотя когда-то окончил Строгановку. Художника из меня не вышло. В память о том периоде открыл художественную галерею. Кстати, там сейчас проходит занятная выставка, посвященная дагерротипу. Это предшественник фотографии…

– Я знаю, что это.

Марусе хотелось завыть: снова художник, и снова дагерротипы! Никуда от них не деться! Впрочем, она верила в совпадения. Совпадения – это знаки судьбы.

– Платон без ума от дагерротипов.

– Так приходите, – обрадовался Иван, который, казалось, вот-вот завиляет хвостом.

– Я слышала, вы много помогаете мастерской, почему?

– У меня внучка, пять лет. Полтора года назад ей поставили диагноз РАС. Сын с невесткой ею почти не занимаются. Есть младший внук, в котором они души не чают. Нормотипичный. И я вот воспитываю ее, как умею. Правда, вечно пропадаю на работе.

Марусе отчего-то стало стыдно.

– Детям нужно внимание, особенно в таком возрасте. Если что-то надо, вы обращайтесь без стеснений. Я оставлю свой телефон, – быстро сказала она, выныривая из образа красавицы, которая смотрится в зеркало.

– У девочки есть няня, тренеры. Она ни в чем не нуждается, но… Пойдемте встречать Пасху в Марфо-Мариинской обители! – выпалил он.

– Мужчина приглашает на свидание не в ресторан, а в монастырь, такое у меня впервые.

Она любила ходить в Пасху на крестный ход. Любила ощущение таинства, праздника и жизненного обновления. Маруся улыбнулась, а потом вдруг вспомнила крыши домов, проплывающие под ногами в звездной дымке. Сердце тоскливо сжалось.

– Я подумаю, – пообещала она.