Когда Маруся была у Владлены Степановны, она заметила, что комната старушки заросла грязью: подоконник серый от пыли, пол немыт. Лия вечно пропадала в театре, а дома семья, муж, мальчишки, и руки у нее не доходили. Маруся давно собиралась предложить свою помощь, да неловко как-то – что же она станет хозяйничать в чужом доме? Наконец Маруся решилась.

– У нас и домработница есть, так Владлена ее к себе не пускает, – сообщила Лия. – Говорит, наружность подозрительная, еще стащит чего. А что у нее брать-то? Телевизор «Рекорд»? Она вообще чужих не любит, не ладила с соседями по коммуналке. Попробуй, может, тебя пустит.

Владлена Степановна страшно обрадовалась визиту Маруси, долго расспрашивала про Петра и Платона, а потом милостиво допустила до уборки территории.

Комната Владлены напоминала банку с законсервированным прошлым. Маруся протирала тряпкой полированный шифоньер, хрустальные бокалы в «стенке» и подоконник со стопками старых журналов – Владлена ничего не выбрасывала, – меняла постель и складывала горкой подушки, одна из них оказалась вышита гладью; пылесосила ковровую дорожку, отчего-то разрезанную надвое, причем не поперек, а вдоль; мыла и натирала паркет на полу: паркет жутко капризный, Маруся и со своим мучилась.

– Окно помоем, когда потеплеет, – решила она, развешивая тряпки на батарее.

Владлена зазвала Марусю пить чай. Они расположились за журнальным столиком. Черная кошка, сбежавшая из комнаты, как только она начала уборку, вернулась. Вспрыгнула на кровать с высоким матрасом и поглядывала сверху на Марусю своими изумрудными глазами.

– Как ее звать? – спросила Маруся у Владлены Степановны.

– Селедка.

– А почему селедка? Такая пушистая.

– Полное имя Селедка под шубой.

Маруся рассмеялась и взялась за тонкую ручку чашки с красным цветком, тоже происходящую из какого-то древнего сервиза. Взгляд ее невольно возвращался к портрету Петра Воронцилова, пришпиленного к ковру на стене. Красавец с открытым лицом и яркими глазами, бесстрашный воздухоплаватель. Сердце Маруси замирало от невероятного сходства с любимым. После того как Петр припомнил ту шутку о любви и лохнесском чудовище – все говорят, но никто не видел, – Маруся старалась не называть Петра так даже в своих мыслях, но не всегда получалось.

– Он ни разу не говорил, что любит меня. – Старушка будто прочитала ее мысли и сделала глоток из дымящейся чашки.

Она нашла кулон обломка дирижабля на своей груди и сжала в руке.

– Уехал он из-за дирижаблей или потому, что позабыл меня? Вот и ломаю голову всю свою жизнь, – усмехнулась она и посмотрела на Марусю влажными глазами.

– Неужели вы никогда не пытались разыскать его? – спросила Маруся.

– Зачем? Я-то никуда не пропадала. Захотел бы, вернулся. Адрес знал, слава богу.

Она поджала губы в поперечных морщинках и вздернула подбородок.

– Держит он меня. – Она снова взялась за кулон, висящий на груди. – Тут, как в тюрьме. Снится один и тот же сон: будто спускается с неба дирижабль и привозит почту. Ты знаешь, Маруся, когда внук его объявился и сообщил, что Петр уже на том свете, думала, я успокоюсь. А ночью снова тот сон снился.

Она утерла глаза платком.

– Ну а как твои дела с молодым Воронцовым, милочка? – Владлена подняла вверх кривой палец. – Я сразу заметила ваш взаимный интерес. Да, тяжело тебе с ним придется, у него, как и у прадеда, характер!

Старушка с таинственным видом извлекла из кармана кофты колоду карт.

– Давай я тебе расклад сделаю на любовь.

Она разгладила на столе квадрат красной материи.

– Значит, не зря, Владлена Степановна, поговаривают, что вы ведьма? – рассмеялась Маруся. – Не стоит, не верю я во все это.

– Была бы ведьмой, не мучилась бы всю жизнь от несчастной любви, – резонно заметила Владлена, не слушая Марусю и выкладывая карты на столе в красивый узор. – Да, кое-что могу. Соперница тебе падает, она указала на большую потертую карту с изображенной на ней женщиной, возле ног которой терлась черная кошка.

Маруся посмотрела на Селедку и снова рассмеялась:

– Владлена Степановна, да это же вы!

– Хохочет! Светлая ты, точно солнышко. – Старушка посмотрела в окно, в которое рвалось весеннее солнце, беспощадно обнаруживая серые разводы на стекле. – Петр сказал, что интервью ко мне брать придут. Из журнала, – с гордостью добавила она. – Кто же придет, ты?

Маруся вздрогнула и осеклась, как от пощечины. Вымученно улыбнулась.

– Что вы, Владлена Степановна. Я уж и не помню, как это делать. Закончились мои интервью.

Владлена посмотрела в окно.

– Петр раздобыл однажды где-то велосипед немецкий. Высокий, с рамкой и с сеткой позади.

– А сетка для чего?

– Для длинной юбки, в которых барышни ходили. Ума не приложу, где он взял такой! Велосипеды в Москве гораздо позже появились. Впрочем, такие штуки были вполне в духе Петра. В нашем дворе все так и ахнули! А Сонечка Журавлева, с которой я прохаживалась, как закричит: «Откуда у него эта страсть?!» Наверное, аэронавтам выдают, чтобы они равновесие учились держать. Он затормозил возле меня и предложил прокатить на рамке. Я долго отнекивалась, покраснела, как рак. Мне ужасно хотелось попробовать, но стыдно, взрослой барышне, уж шестнадцать лет минуло, катить по улице да коленками сверкать. А вдруг юбка задерется? Петр сказал мне тогда: «Если чего-то сильно хочешь, но боишься, благоразумно промолчи, и все устроится само собой». Мы словно летели с ним на этом велосипеде по нашей улице, утопающей в яблоневом цвету. На месте магазина «Ткани» в те времена был яблоневый сад. Ветер в ушах, я зажмурилась, а он шепчет мне на ухо: «Не бойся, малая, я тебя еще на дирижабль возьму!» – Старушка засмеялась тихонько. – Я научилась кататься на велосипеде, но много лет спустя, когда Петра уж не было в живых. С велосипедом же как? Если раз научился, уж и не позабудешь, верно?

Старушка хитро посмотрела на Марусю.

– Будет другой сотрудник редакции, Владлена Степановна. Это вопрос решенный, – сказала Маруся со свойственным ей упрямством раз принятого решения.

– Что ж… Другой так другой. А я смотрю, что это Селедка умывается, гостей намывает? Добрая ты, Маруся. Хочу тебя отблагодарить.

Она открыла створку полированного шкафа и, склонившись в три погибели, долго копалась в его чреве, пока наконец не извлекла кокетливые сапожки винного цвета на танкетке.

– Всего-то два раза и надела! В семидесятые еще, а мода, как бумеранг, возвращается. Это тебе, – протянула она подарок Марусе с совершенно царственным видом.

– Спасибо!

Маруся посмотрела в окно, за которым весна окончательно вступила в свои права, и ее осенила догадка:

– Владлена Степановна, а когда вы гуляли последний раз?

– Уж три года не выхожу и пять месяцев.

– Да как же это? – ахнула Маруся.

– Дом старый, лифта нету, – развела руками старушка. – У Лии свои дела, тревожить ее не хочу. И так на шее у них сижу. Сама боюсь. Подруга моя, Дарья Ивановна, вышла как-то одна, упала да шейку бедра сломала. А другая, Ольга Петровна, вдруг забыла, как звать ее и как домой попасть. Было все это, милочка моя, двадцать три и девятнадцать лет назад. В живых уж тех подруг нет, во сырой земле.

Маруся предложила Владлене выйти на прогулку. Та замахала руками:

– Придумала тоже! У тебя небось и своих дел хватает.

– Владлена Степановна, если чего-то сильно хочешь, но боишься, благоразумно промолчи, и все устроится само собой!

Маруся вывела Владлену во двор. Руки старушки дрожали. Боясь оступиться, она цеплялась за Марусю. На улице старушка сощурилась, подставляя лицо яркому солнцу, вдохнула полной грудью весну, разлитую в воздухе, и вдруг запела:

Маруся собиралась на работу. Поправила прическу у зеркала в прихожей, стала обуваться. Молния на ее осенних замшевых ботинках лязгнула, сломалась. В ремонт нести надо. Маруся в отчаянии оглядела обувную полку и вспомнила о подарке Владлены. А что? Винного цвета, на платформе, чем не современная модель? Владлена права, мода, как бумеранг. Тем более альтернативы нет. Недолго думая, Маруся примерила сапожки, они оказались впору.

В то утро Марусе не удалось выкроить полтора часа тишины, чтобы почувствовать себя одинокой и наказанной, в редакции все были в сборе. Даже арт-директор Миша, который приходил к обеду и засиживался допоздна, находился на рабочем месте в своих наушниках. Маруся поздоровалась с коллегами, стала снимать верхнюю одежду у шкафа и оторопела.

– Светочка, откуда это у тебя?

С другой стороны стола, где за неимением свободного места обычно пристраивалась стажерка со своим ноутбуком, стояла кукла, та самая, блондинка с виолончелью, символ вдохновения, из кукольного салона у дома Маруси.

– Купила, – пожала плечами Светочка, поправляя умопомрачительно узкое платье. – А что вас удивляет?

– Ничего, – смутилась Маруся. – Прелестная вещица. Просто таких кукол обычно делают в единственном экземпляре, а я видела ее в своем районе. Ты же живешь на другом конце города, как тебя занесло в те края?

– Я купила эту куклу в интернете, лично у мастера, который ее сделал и, между прочим, сказал, что, судя по фото, эта кукла моя точная копия. Впрочем, я действительно была недавно в том районе. А что, нельзя?

Маруся пожала плечами и повесила в шкаф свое пальто. На редкость противная девица.

– Делают и в нескольких экземплярах, – подал голос из-за своего стола Альберт Никифорович. – Этим кукольникам только деньги плати. Сделают хоть черта лысого!

– Сколько ты отдала за эту виолончелистку? – пропела Валерия.

Светочка сказала.

– Совсем ополоумели. Лучше бы вы, Светочка, заказали свой портрет в масле. Рисуют по фото весьма прилично и, между прочим, гораздо дешевле. Миша, вы бы хотели такой?

Дверь приоткрылась, из-за нее показалась голова начальника.

Петр и Маруся не подавали виду, что между ними что-то происходит. Лишний повод для сплетен никому не нужен. И коллеги вроде не догадывались. Петр вел себя с ней подчеркнуто официально и даже отстраненно, а вот Маруся опасалась, что во взгляде отразятся ее подкашивающиеся коленки. Вдруг коленки действительно подкосились, да еще как! Маруся полетела на пол и растянулась посреди редакции!

Петр бросился к ней через весь кабинет и на глазах у изумленных коллег подхватил на руки. Осторожно, как драгоценную ношу, усадил он Марусю на стул и опустился на колени.

– Ты не ушиблась?

Он смотрел снизу вверх своими умопомрачительными синими глазами, полными беспокойства. Петр и вправду за нее испугался, осознание этого сладко отдавалось под ложечкой.

У одного из сапожек Владлены отвалился каблук. Чего же ждать от обуви, которая была старше, чем сама Маруся?

Петр осторожно расстегнул молнию, вынул ее ножку из сапожка и провел большим пальцем по щиколотке. Сердце упало и забилось где-то внизу живота.

– Не болит?

Онемевшая Маруся смотрела на него во все глаза.

– Здесь есть другие туфли, до машины как-нибудь дойду, – наконец сказала она.

– Знаю отличного мастера, он починит за час.

Петр откашлялся, словно вспомнив о том, что они здесь не одни.

– Напоминаю о сегодняшней летучке, – сказал он своим специальным голосом большого начальника и, подхватив под мышку сапожки Владлены, вышел из кабинета.

В редакции воцарилась тишина. Светочка низко опустила голову, спрятавшись за свой ноутбук. Маруся не без удовольствия отметила, что стажерка позеленела от злости.

Когда коллеги вышли покурить и они остались в редакционной комнате одни, Валерия спросила:

– Не боишься?

– Чего?

– Такие, как он, только и ждут, чтобы нарисовать новую звездочку на фюзеляже своего самолета. Тоже мне, капитан дальнего плавания, – фыркнула Валерия.

– Он летчик или моряк, ты уж определись, – счастливо рассмеялась Маруся, у которой до сих пор горела щиколотка от прикосновения Петра.

– Моя знакомая, та, что имеет доступ к информации, говорила мне…

Маруся вскинула руку.

– Не надо. Не хочу собирать сплетни.

– Как знаешь, – поджала губы коллега и добавила глубокомысленно, совсем как ее покойная бабушка: – Тебе жить!

Во время обеденного перерыва в столовой к ней подсел Альберт Никифорович. Он долго и пространно рассказывал о Петровской эпохе, над статьей о которой работал, а потом заметил:

– Я считал вас самым разумным человеком в этой редакции, Мария, а тут… Неужели сами не видите, что он вам не пара. Не пара! И ботиночки порвались, плохой знак.

– Никак не могла предположить, Альберт Никифорович, что вы верите в приметы, – улыбнулась Маруся.

– Погубит он вас, как граф Орлов княжну Тараканову!

И даже Миша шепнул ей на ухо:

– Это джекпот, Марусь, поздравляю, но явно не твой вариант.

Маруся старалась не обращать внимания на коллег, но осадок остался. Сколько ни убеждала Маруся саму себя, что с ее стороны все это так же несерьезно, как и со стороны Петра, не любовь, а просто отношения двух взрослых людей, мысль о совместном будущем, конечно, ее посещала. Тогда Маруся думала о своем особенном сложном мальчике. Кто согласится принять такого? От своих уходят. После расставания с Филиппом она боялась обжечься.

После обеда собрались на летучку. Петр испытующе оглядел сотрудников и побарабанил пальцами по столу.

– Альберт Никифорович, я прочитал вашу статью. Глубокий анализ, любопытные факты, которых читатели наверняка не знают, все просто прекрасно, но… Надо переделать. Доработать.

Коллега поджал губы и обиженно засопел:

– В чем проблема?

– Монументальность, Альберт Никифорович, монументальность, от которой нужно избавляться. И выводить на первый план человека. Личность.

– Прошлому руководству нравилось, как я работаю. Что в статье не устроило конкретно? Как говорят в вашей среде? Передаю пас.

Петр холодно улыбнулся:

– Мой совет: не пасуйте перед трудностями. Нужно всего лишь немного изменить угол зрения, и все получится. Мои правки у вас на почте. – Петр сцепил пальцы в замок. – Недавно наша стажерка Светлана предложила развивать журнал в социальных сетях. Отличная идея. Это расширит аудиторию. Займется нашими электронными страничками Миша. Светочка ему поможет. После летучки прошу вас остаться, обсудить условия.

– Вот это по-нашему, – кивнул Миша.

– А моды в журнале не будет? – с сарказмом поинтересовался Альберт.

– Пока не планируем, – в тон ему отозвался шеф. – Сообщаю вам, коллеги, что удалось найти человека для первого интервью, которое станет центральной темой номера. Это Владлена Смирнова, ей сто четыре года. Человек-эпоха. Ее жених работал на Дирижаблестроительном заводе в Подмосковье, мой прадед.

– Пользуетесь служебным положением? – проворчал Альберт.

– В СССР строили дирижабли? – ахнула Валерия. – Я бы про это почитала.

– Я поручил интервью Светлане. Как, Светочка, удалось поговорить по душам?

Маруся опустила голову. Значит, стажерка уж побывала у старушки, а потом и куклу прикупила в салоне соседнего дома. Но зачем было скрывать? Ерунда какая-то. Она представила, как Владлена Степановна раскрывает перед девчонкой душу, рассказывает о своем романе с прадедом Петра, и ревность шевельнулась внутри холодной змеей.

Светочка поправила сложную косу, заплетенную вокруг головы.

– Да какое там поговорить! Бабка в деменции. Двух слов связать не может и уснула через пять минут.

– Чего и следовало ожидать, – мстительно заметил Альберт Никифорович. – Сто четыре года! Впору делать материал не для нашего издания, а для Книги рекордов Гиннесса.

– Еще и кошка у нее совершенно дикая! Бросилась на меня, как собака. Колготки порвала. – Светочка обиженно всхлипнула. – Я вскарабкалась на спинку кресла, как воробей!

– Так это не деменция, Светочка, – рассмеялся Миша. – Из-за твоего девиантного поведения бабушка просто потеряла дар речи!

Маруся вспомнила потертую карту старушки с черной кошкой, которая терлась у ног Королевы жезлов, и спрятала улыбку.

– Ничего не понимаю… С Владленой Степановной было все в полном порядке.

Петр взъерошил волосы и смерил Марусю долгим взглядом.

– Похоже, мы имеем дело с заговором двух блондинок?! Если вы так хотели сделать интервью сами, Маруся, так бы и сказали сразу. Нечего было комедию ломать.

Возмущение переполнило ее, но Маруся вдруг подумала, что за странная особенность? Петр произносит ее имя так, словно гладит по голове. Конечно, она помнила о своем обещании пожертвовать журналистским делом ради Платона, но… Марусе вдруг показалось, что она летит на велосипеде по улице, пропитанной весенним солнцем, и ветер в ушах. И вместо того чтобы со свойственным ей упорством в очередной раз отказаться от интервью, она благоразумно промолчала.

Он набрал несколько цифр домофона, потянул на себя тяжелую дверь, поднялся в лифте на этаж. Позвонил, никто не ответил, но было не заперто. Она лежала на кровати. Посуда не мыта, в холодильнике мышь повесилась. Бардак. Когда он уходил в прошлый раз, она также лежала, и Петру пришло в голову, что она с тех пор и не вставала.

Он сказал:

– Я купил хлеб и молоко.

Она удивилась:

– Зачем?! Есть же доставка.

Петр положил продукты и вернулся в спальню:

– Встанешь?

– Еще полежу.

Она перевернулась на другой бок. Как будто он пустое место. Это ее безразличие, на которое она поймала его когда-то, как на крючок. Как будто и не было всех этих лет. Память странная вещь, как костер, который погас, но стоит сухой ветке попасть на истлевшие угли, и вспыхивает вновь. Обида и взаимные упреки возникают перед тобой, словно призраки. Петр побродил еще немного по квартире, похожей на запущенный сад, подошел к окну и залип на детской площадке во дворе. Лесенка, песочница, причудливая горка. Горки раньше не было. Это точно. Такие появились по всей Москве в разных районах недавно.

Петр быстро оделся в прихожей. Сказать, чтобы закрыла дверь, мало ли? Раздражение кошкой заскреблось на душе. Черт с ней! Не маленькая. Петр вызвал лифт, не дождался и побежал по ступеням вниз, спустился во двор. Детская площадка манила его магнитом.

Вязы по краям специального покрытия стали выше. На качелях каталась девочка лет пяти. Ее мать, кудрявая брюнетка, погруженная в смартфон, сидела на скамейке. Петр определенно видел ее раньше. Неужели? Столько времени прошло. С другим ребенком? А духи все те же. Запахи и музыка – невидимые нити, портал в прошлое. Стоит сделать шаг, уловить аромат, услышать знакомую мелодию, и прошлое поглощает тебя, как зыбучие пески. Между облаков, быстро летящих по небу, промелькнул диск заходящего солнца.

В тот день был жуткий снегопад, и он решил выехать позже. Когда кончится снег. Ах, если бы он не стал ждать! Какие-то полчаса. Тридцать минут – это одна тысяча восемьсот секунд. Одна тысяча восемьсот секунд, которые решили все. Чертов снег. Чувство вины, въевшееся под кожу, стало частью, как орган, без которого жить можно, но атавизм все так же на своем месте. Не удален, как аппендикс. Девочка отклонялась назад, старательно вытягивала ноги в красных ботиночках, раскачивалась. Смеялась, подставляя лицо весеннему ветру. Петр отвернулся и пошел прочь. Почти побежал, не разбирая дороги. Благо бежать пришлось недолго. Марусин дом находился на соседней улице. По какому-то дьявольскому совпадению она сняла квартиру по соседству.

Маруся в очередной раз отправилась спасать кого-то, кажется, эту свою странную подругу, которая говорит так, что из ушей кровь течет. Что у них общего? Петр не мог понять. Маруся попросила его прийти чуть раньше побыть с Платоном. Парень не любил находиться дома один вечером. Петр ни разу не оставался с Платоном наедине. Подросток с Аспергером, который даже не позволяет Марусе себя обнимать. Погруженность в себя, привычные ритуалы. Все, как по книжке. А если Петр сделает что-то не так и случится приступ, как у парня из «Человека дождя»? Едва ли признался бы в этом, но Петр боялся. С самого детства мужчину учат быть сильным: мальчики не плачут, мальчикам не больно. Ты мужчина, капитан своего корабля. Ты должен всех спасать. Быть слабыми взрослые мальчики не умеют. Петр вдруг понял, что ему срочно нужно обнять Марусю. Чтобы понять, на каком он свете. Чтобы все встало на места. Маруся, как теплое солнце, бегущее среди пелены облаков. Солнце, вокруг которого много пугающего и непонятного. Ее сын, этот странный дом со старыми книгами, дагерротипами мертвых людей и часами, которые все остановили во одно и то же время. Диккенс в чистом виде!

Он сидел за столом в своей комнате, сгорбившись, низко склонившись над картами, которые тасовал. Из-под майки выбился золотой крест, старинный и довольно массивный. Откуда он? Надо спросить у Маруси. Кончики пальцев Платона были желтыми, видимо, из-за дагерротипов, которыми парень увлекался. Петр обратил внимание, что колоду он держит в правой руке, а тасует левой. Левша или владеет и правой, и левой одинаково? Как это называется? Черт… Подросток, долговязый и худой. Несмотря на пушок, пробивающийся над верхней губой, совсем еще мальчик. И Петру вдруг стало странно и смешно, что он его боялся. Петр взял раскладной стул и поставил его к столу, не слишком близко, ведь Платон этого не любил.

– Как дела?

Платон не ответил, а лишь склонился над своими картами еще ниже. Петр поерзал на пластиковом стуле и отчего-то вспомнил студенческие времена, когда только приехал в Москву из Оренбурга и подрабатывал репетитором.

– Мама говорила, ты любишь карточные фокусы?

Платон взглянул на него и снова спрятал глаза.

– Знаешь их?

Петр запустил руку в волосы.

– Вообще, не моя тема… Нет, не так. Я очень азартен и как-то в юности увлекся картами, но однажды спустил все деньги, которые заработал за месяц на подработке барменом. С тех пор обещал себе не играть, но раз такое дело… Есть одна штука, называется «Фараон». Суть игры проста до идиотизма. Две колоды у игрока и у банкомета. Игрок назначает карту, масть ее не имеет значения, и делает ставку. Банкомет из своей колоды раскладывает карты лицом вверх на две стопки с правой и левой стороны. Правая сторона банкомета, левая сторона игрока. Если назначенная карта выпала направо, выиграл банкомет. Если налево – игрок. В девятнадцатом веке эта игра была невероятно популярна. Сколько денег улетело и даже человеческих жизней! Кстати, это она описана у Пушкина в «Пиковой даме».

– Это не фокус. И я не люблю читать, – отрезал Платон.

– А как же Шерлок? – тихо спросил Петр, и в его голове явственно прозвучал голос футбольного комментатора: «Опасное положение!» – А как же «Алиса в Стране чудес»? Видишь, я, как настоящий журналист, подготовился и собрал на тебя целое досье.

Платон молчал, продолжая тасовать карты, держа колоду в левой руке. «Амбидекстр», вспомнил Петр.

– Сколько времени должно пройти со смерти человека, чтобы женщина его забыла? – вдруг спросил Платон. – Старушка Владлена не выходила замуж в течение восьмидесяти шести лет, хотя ее жених даже не умер, а всего лишь бросил ее из-за провала с дирижаблями. Со смерти моего отца, единственного человека в современной России, который делал серебряный даг, прошел всего год и восемь месяцев! Теперь дагерротипы делаю я, а также планирую оставить эту технологию для потомков. Я составляю план, я люблю планы. А мама уже «подженилась»! Так говорила старушка Владлена про свою соседку, которая сломала шейку бедра, а потом умерла.

Петр почесал спину.

– Видишь ли, все сложнее…

– У вас был секс?

Петр решил ответить уклончиво, но вдруг сказал:

– Был секс.

Платон одарил его коротким взглядом.

– Владлена человек уникальный, мы сейчас готовим о ней целое интервью, но… Знаешь, никто не обязан хранить верность другому, если тот умер. И это совсем не значит, что мама забыла папу, если он ушел…

– Он не ушел. Папа умер, его положили в гроб и зарыли в землю. Это было одиннадцатое июля, шел проливной дождь, и мои ботинки были в грязи. Я очень расстроился, потому что ходить в грязной обуви запрещено. Я сделал даг папы в гробу. Папе бы это понравилось.

– Покажешь мне свои даги? – предложил Петр.

Платон хранил молчание, тасуя карты, но потом поднялся и снял с полки несколько дагерротипов в рамках, перенес бережно, как котят, и разложил на столе. Петр попытался взять один.

– Только из моих рук! – не позволил Платон. – Лучше лишний раз ничего не трогать в этой жизни.

– Почему?

– Слышал когда-нибудь об осмотической диффузии?

Петр смотрел на полку, откуда мальчик взял дагерротипы. Там стояло несколько глиняных домиков, карандашница и подсвечники. Почему-то лежала резиновая клизма. К стене привалилась долговязая фигурка, слепленная из глины, напомнившая ему самого Платона. Парню удалось ухватить характер.

– Кто это? – кивнул он на глиняного паренька.

– Это Мориарти. Он всем мешает, его кишки хотят намотать на ручку спортивного зала, – отозвался Платон.

Платон повертел даг в руках.

– Нужно найти определенную точку, и тогда дагерротип откроется вам.

«Дайте мне точку опоры, и я переверну землю», – подумал Петр.

– Как с картами, – улыбнулся Петр, но Платон его не слышал.

Петр заглянул в дагерротип, как глядят в воду, пытаясь развидеть в глубине очертания берега. Это был пейзаж. Проселочная дорога струилась, убегая за горизонт. Последние домики оставшейся позади деревеньки. Быть такого никак не могло, но Петру показалось, он разглядел штриховку дождя. Это было то самое место. Или очень похожее. Всколыхнулась тоска, мутью осевшая в душе. И вслед за ней, как сиамский близнец, черная копоть вины.

– Где ты сделал этот снимок?

– Дагерротип делают в единственном экземпляре. В современном мире, где все тиражируется, где копии снимают с лиц, изображений, где плагиат становится нормой, это особенно важно, – ответил Платон. – Тем самым я люблю аналоговые фото, а мама любит цифру и свой смартфон. Мама не любит, когда я рассказываю о дагерротипах. Она считает, что это погружает меня в аутизм.

С садистским удовольствием Петр продолжал вглядываться в изображение на медной пластине, словно в отражение своей боли. Удивительно, но становилось легче.

– Ты крутой, – тихо сказал Петр.

– Мой папа был крутым, потому что он видел духов. И разговаривал с ними. Возле объектива камеры для дагерротипов есть зеркало, чтобы право и лево на изображении не было перевернуто. Отец говорил, дагерротип – это мистическая штука. Он погружает нас по ту сторону зеркала. Тем самым благодаря ему мы можем видеть мир мертвых. Духи нашептывали ему, как правильно делать даги.

Духи, даги, камера или «космическая муха», как ее прозвала Маруся. Петр подумал, что зеркало возле объектива этой самой камеры напоминает тайное окно, окно в прошлое. Оно часть нового мира, открытого Петром. Мира Маруси.

– Возьмешь как-нибудь меня на съемку? – загорелся Петр.

– Отец говорил, это интимный процесс, не должно присутствовать никого, кроме мастера, – отрезал Платон.

Маруся рассказывала, что Платон относился к съемке очень трепетно и даже по-особенному одевался, как будто шел в храм к обедне.

– Но у любого мастера есть ученики. Ты мог бы стать моим учителем, – не сдавался Петр.

Платон молчал, продолжая вертеть в руках медную пластину в рамке.

– Оператору дагерротипов не нужен учитель. Как сделать снимок, ему нашептывают духи. А я духов не вижу, тем самым никогда не стану таким, как мой отец. – Платон взял со стола лупу. – Дагерротип превосходит современную цифровую матрицу по разрешающей способности. Можно разглядеть любую деталь.

– Кто это там, на обочине? – удивился Петр, рассматривая увеличенный даг. – Монахиня?

Несколько мгновений они оба вглядывались в темную муть дагерротипа.

– Никаких монахинь там не было, это я могу сказать наверняка.

– Возможно, небольшой брак или световое пятно, – предположил Петр.

В рассеянности Платон передал даг в тяжелой рамке. Петр улыбнулся, бережно взяв доверенную ему драгоценность.

Обхватив себя руками, Платон стал раскачиваться из стороны в сторону.

– Брака там нет. Это дух. У меня получилось. Это дух, – повторял он.

Петр посмотрел на настенные часы, остановленные на часе двадцати.

– Все в порядке? Может, принести воды?

Платон вдруг улыбнулся:

– Брака нет. Это дух. У меня получилось!

Сожитель в очередной раз полез к Олесе с кулаками. Она взяла отгулы на работе, стеснялась выйти в магазин, Амина лежала дома с температурой, и одноклассница позвонила Марусе. Слабым голосом попросила прийти. После истории с полицией Маруся пообещала себе ограничить общение с Олесей и Аминой, которая, несомненно, оказывала на Платона дурное влияние. Впрочем, стоило Марусе услышать Олесин слабый голос на другом конце провода, злость слетела с нее. Ей стало жаль подругу детства, у которой не клеилась семейная жизнь. Марусе вообще было свойственно не помнить обиды. Маруся захватила пакет с курткой Платона, из которой тот вырос, заехала в аптеку и после работы отправилась к Олесе.

Они расположились за столом, устланным газетами. На кухне шел ремонт. Под потолком висела лампочка, с которой сняли плафон, и она оказалась такой же голой, как и у Маруси. Олеся заварила для гостьи чай, а себе в чайную чашку плеснула пива. Она как тяжелораненая заняла единственную табуретку, а Маруся со своей чашкой примостилась на ступеньке стремянки, как воробей. От стремянки по стене ползли длинные тени. Она украдкой поглядывала на синяки подруги и раздумывала, как бы потактичнее завести свой любимый разговор о бесперспективных отношениях и вредных семейных сценариях, как вдруг Олеся веско сказала:

– Не про твою честь парень.

– Но откуда? – ахнула Маруся.

– Мир тесен, – загадочно отозвалась Олеся. – Что думаешь делать?

Маруся пожала плечами.

– Жить.

– Так не пойдет, – авторитетно заявила Олеся, сверкая бланшами. – Я, знаешь, в любви, как тот профессор. Ему говорят: «Вы бороду сбрейте». Он отвечает: «Бороду-то сбрею, куда умище девать?» Сейчас что-нибудь умное тебе посоветую.

Она глотнула еще пивка.

– У него наверняка жена есть. Или баба. Заявись к ней и скандал закати. Так сказать, в рамках расширения НАТО на восток. Это верняк. Поняла?

– Он не женат.

– Сорок лет и не женат? – с неодобрением протянула Олеся. – А был?

– Не знаю.

Олеся посмотрела на Марусю, как на лошадь, которая сломала ногу.

– Пошлет он тебя. Ей-ей, пошлет. Надо, это, стратегию разработать. Залети от него! По залету точно женится.

– Я так не могу.

– Почему? – воскликнула Олеся.

Маруся виновато улыбнулась.

– Давить на него не хочу.

Олеся посмотрела на верхнюю ступеньку стремянки, на которой примостилась Маруся, покачала головой и отхлебнула из своей чашки.

– Ну тады ой! Не знаю тогда. С любовью своей хоть в глаза ему не лезь. Мужики этого не любят. Вроде ты с ним, но вроде и в сторонке, поняла?

– Поняла.

Маруся вернулась поздно, на ней не было лица, словно внутри погасили лампочку, свет которой так любил Петр.

– Что-то случилось? – понял Петр.

Она увела его в свою спальню и плотно закрыла за собой дверь. Скрипнула половица паркета, и Петр невольно взглянул на старинный платяной шкаф ростом под потолок, оставшийся со времен ее деда, словно именно он был тому причиной.

– Зачем ты вел с Платоном разговоры о дагерротипах? Ведь я тебя просила! – в раздражении бросила она. – Эти чертовы даги плохо на него влияют. Усугубляют его состояние.

– Марусь, это не состояние. Это синдром Аспергера. Это особенность Платона, как цвет глаз, например. Ее не могут усугублять занятия фотографией. – Он вдруг заметил, что Маруся держит руки за спиной. – Что ты там прячешь?

– У меня свое мнение на этот счет, – отрезала Маруся, чем напомнила Петру Платона, хотя у нее не было никакого Аспергера. – И я прошу с ним считаться!

– А по-моему, ты слишком на него давишь. Пытаешься держать все под контролем, а ведь он взрослый парень. Отпусти Платона, отпусти себя. Попробуй! А если что-то пойдет не так, ты всегда будешь рядом.

Маруся усмехнулась, мол, что ты в этом понимаешь?

– Я считаю, ты не должна враждебно относиться к его увлечению. Так ты отталкиваешь Платона. Это же подросток. Тем более речь идет о деле его отца. Это важно для Платона. Ему нужен какой-то специальный объектив для его дел…

– Мне наплевать на этот чертов объектив! – закричала Маруся.

Петр видел ее такой впервые, ему стало неприятно.

– Да что с тобой такое? – поразился он. – Что у тебя за спиной?

Маруся расцепила руки и показала Петру куклу, изображавшую виолончелистку с белыми кудряшками. Она была проткнута насквозь шиферным гвоздем. Изящная вещица оказалась испорчена.

– Я нашла это под «дворником» своей машины. Кто-то подложил ее, пока я навещала Олесю. Что ты на это скажешь?

– Олеся живет в не самом благополучном районе, – пожал он плечами.

– Я точно знаю, кому это принадлежит. Эту куклу я видела в редакции сегодня, ее купила Светочка! Что это? Угроза? Предупреждение? У вас с ней что-то было?

– Это допрос?

Она стала плакать, лицо ее скривилось. Петр с тоской посмотрел на люстру, горящую под потолком. Почему, когда женщины пытаются давить на мужчин, все они становятся такими одинаковыми? Петру вдруг стало скучно. Вместо того чтобы утешить Марусю, он поправил волосы.

– Я разберусь с этим. Прошу Светлане ничего не говорить.

– Но почему?!

– Я разберусь с этим сам, – с нажимом сказал он.

– Вы трахались?

Петр поморщился. С камеры для дагерротипов сняли зеркало, право и лево поменялись местами, и волшебство исчезло.

– Никакой угрозы нет. Забудь ты про эту дурочку.

– Ты никогда не говоришь о своем прошлом, в редакции болтают, что ты многоженец!

– Марусь, ну это уже слишком, – усмехнулся он.

– Все говорят, что я тебе не пара. Я не знаю, что и думать, а потом нахожу это у себя на машине! Что ты молчишь? Что ты от меня скрываешь?

Маруся заламывала руки:

– Почему ты такой?

Петр пожал плечами и улыбнулся.

– Осмотическая диффузия.

Петр ушел домой, а Маруся все не могла успокоиться. Металась по квартире, плакала. Платон уже давно был в постели, когда она приняла душ, расчесала мокрые светлые волосы и, накинув халат, подошла к окну. Старый двор, обрамленный раскидистыми каштанами, погрузился во тьму. Вокруг громоздились многоэтажные дома, в которых светились окна. Десятки, тысячи домиков, как в мастерской Платона, и лишь один, не похожий на другие, охраняемый старушками. Между облаками бежала луна. Маруся явно погорячилась сегодня. Петр согласился побыть с Платоном, проникся его проблемами, хотел помочь, а она… Нервы сдали.

Маруся отправилась в большую комнату и отыскала в библиотеке настоящий раритет – книгу Константина Симонова. Первый тираж, с дарственной надписью автора. Дед очень любил эту книгу. Перечитывал любимые моменты, демонстрировал знакомым. Она решила продать раритет коллекционеру, который давно ее об этом просил. На объектив должно хватить.