Дирижабль состоит из оболочки, наполненной газом и образующей шар, к шару прикреплена гондола. В гондоле находится команда и пассажиры. А еще так называют лодку в Венеции. Это город на воде. Его географические координаты: 45.735885, 12.096480. Я бывал в Венеции вместе с мамой летом 2018-го. Мама говорила, город на воде – это очень красиво, и обязательно нужно увидеть его своими глазами. Когда я увидел Венецию своими глазами, оказалось, что жители выливают помои прямо в воду. Это мне не понравилось.

Когда дирижабль причаливает, команда сбрасывает гайдропы – это такие специальные канаты. Еще дирижабль может подходить к причальной мачте. Для этого на нос воздушного судна надевают специальное устройство. Тем самым, когда дирижабль подлетает к причальной мачте, он сцепляется с этим устройством и может вращаться вокруг причальной мачты, как флюгер. Внутри причальной мачты находится лифт, он опускается вниз, пока гондола не коснется земли. Тогда команда и пассажиры могут сойти на землю. Дирижабли хранятся в эллингах – это такие огромные гаражи для дирижаблей. Все это я знаю, потому что мне рассказывал Артем. Его бабушка работала в музее дирижаблей в Долгопрудном, пока не сдохла. Раньше Артем постоянно лепил дирижабли, но потом наставники мастерской уговорили его делать домики, потому что такие правила.

Старушка Владлена рассказывала, что в августе тридцать четвертого года молния ударила в эллинг с полностью готовым дирижаблем, это был дирижабль «В–7», и он сгорел дотла. Старушка Владлена говорила, это злой рок, который преследовал дирижабли и воздухоплавателей. Она называла дирижабль воздушным змеем, хотя это всего лишь машина с моторами и шаром легче воздуха. А молния может ударить куда угодно. В дом, автобусную остановку или дерево. Я думаю, дирижабли небезопасны. Они часто терпели крушение, как, например, «Граф Цеппелин». А все потому, что водород, которым наполняли баллон, легко воспламеняется. Если бы баллон наполняли гелием, который в те времена был дорогим и труднодоступным, дирижабли парили бы над Москвой до сих пор.

В семь часов тридцать минут я возвращался из мастерской и думал о дирижаблях. Я продолжал движение от метро к своему дому. Его координаты: 55.734290, 37.573421. Я направлялся от ворот с вазами, которые сохранились с советских времен, к подъезду, что составляет тридцать шесть шагов, когда от стены отделилась темная фигура. Сначала я насторожился, потому что вечерами в подворотнях людей подстерегают гопники, но потом узнал Амину. Амина носит мужские куртки и брюки, она похожа на гопника. Ее нос стал красным, а руки цвета, противоестественного для живого человека. Амина была без шапки. Мама говорит, ходить без шапки нельзя даже весной, потому что вечерами минус и можно подхватить менингит.

Амина сказала:

– Привет. Я жду тебя четвертый час.

Амина сказала:

– Сколько тебя продержали в «обезьяннике»?

Амина сказала:

– Почему ты не берешь телефон?

Почему люди так говорят? Ведь телефон я беру, он сейчас лежит в кармане. Правильно будет: не берешь трубку.

Я продолжил движение к подъезду. Оставалось всего одиннадцать шагов.

Амина закричала:

– Подожди! Ты обиделся, что я убежала? Бросила тебя? Понимаешь… Когда прискакала эта бабка, я так испугалась…

Я сказал:

– Нам больше нельзя общаться. Мама запретила. Такие правила, а правила нарушать нельзя. К тому же у меня сегодня на это нет времени. Я должен сделать уроки и подготовиться к съемке.

– Ты обещал, что в следующий раз возьмешь на съемку меня! – закричала Амина.

– Это было до того, как нам запретили встречаться. К тому же мой отец говорил, что для оператора дагерротипов съемка – сакральное действо. Чтобы взять кого-то на съемку, он просил разрешения у духа Дагера. Так что «нет».

– Со своими дагами ты похож на Кая, который выкладывает из льдинок слово «вечность»! С тобой так тяжело!

Она заплакала.

Я сказал:

– Со мной тяжело, потому что мне сложно понимать эмоции других людей, и я не терплю, когда нарушают мое личное пространство. Так говорит Анна Витальевна.

Я сказал: «Хорошего вечера», потому что нельзя уходить не попрощавшись, и хлопнул дверью подъезда.

Амина вздрогнула от хлопка двери, как от пощечины. Она осталась во дворе одна. Лавочки возле палисадника, обычно оккупированные местными старушками, пустовали. Старинный дом, украшенный лепниной, таращился редкими горящими окнами. Ехидно, как показалось Амине. Она посмотрела на барельеф колхозницы, и в голове возник эскиз нового платья. В русском стиле, немного китчевого. Полный кринж, хотя, возможно, что-то есть. Надо нарисовать, тогда станет ясно. Ветер пробирал до костей, Амина в отчаянии смотрела на закрытую дверь. К двери старого подъезда недавно пристроили еще одну с кодовым замком, чтобы чужие не ходили. Амина почувствовала себя одной из льдинок, из которых Платон выкладывал слово «вечность». Она чужая в этом доме.

За спиной послышались шаркающие шаги. Амина резко обернулась: бабушка, в искусственной шубе и мохеровом берете. Сердце замерло, как если бы Амина увидала зубную фею, которая вот-вот подарит монетку. Бабуля направлялась к подъезду! Склонилась над кодовым замком, ворча что-то себе под нос. Старушки вечно недовольны.

– Давайте посвечу! – с готовностью подскочила к ней Амина и выхватила из кармана фонарик.

Она всегда носила его при себе, в их подъезде вечно нет лампочки.

– Спасибо, внученька, – обрадовалась старушка. – Понастроили засовов, домой не попадешь!

Замок щелкнул, Амина с готовностью придержала дверь, чтобы бабушка прошла.

Амина поднялась на два пролета и уселась на широком подоконнике возле почтовых ящиков. За окном у самого горизонта лежала красная полоска заката. Она ждала Платона три с половиной часа, а он… Амина подтянула коленки к груди, жалость к себе из-за несправедливой обиды разливалась по телу вместе с теплом натопленного подъезда. Амина всхлипнула сладко, как в детстве, с силой стерла слезу рукавом куртки. Такую выходку прощать нельзя. Коко Шанель точно бы не простила. Амина вспомнила взгляд его черных глаз, мимолетный, всего на одну секунду. Впрочем… Амина ведь и сама виновата.

Они успели показать всего несколько фокусов и почти ничего не заработали. Сначала был мальчишка из их школы, кажется, из шестого, он дал сто рублей. Потом еще один, из параллельного класса, с него сняли двести. А потом пьяный мужик. Тот все время смеялся и почему-то называл их наперсточниками. Еще сотня. Они с Платоном уж обрадовались. Амина вспомнила, что у нее дома есть раскладной стол, который можно использовать в бизнесе, – раскидывать карты, чтобы не на скамейке, когда прискакала та бабка, жена весельчака, с полиэтиленовым пакетом какой-то травы и участковым. Амина снова заплакала, почему она такая невезучая?

Мать жутко разозлилась из-за проблемы с карточным бизнесом и запретила на километр приближаться к дому Платона, как американский полицейский. Если Амина нарушит запрет, мать грозилась закрыть на замок швейную машинку, а хуже этого ничего быть не могло. И Маруся, значит, тоже запретила Платону с ней дружить. Фифа культурная! Амина полезла в рюкзак и достала книгу «Ромео и Джульетта». Они читали ее на литературном кружке «допе», который Амина иногда посещала.

За окном плыла половинка молочно-белой луны. Амина вздернула подбородок и окинула пустой двор чужого дома царственным взглядом. Где-то там за горизонтом есть и ее многоэтажка, воняющий кошками подъезд, лифт с выжженными кнопками.

Пару дней назад они завтракали. Амина подбирала хлебом со сковородки остатки яичницы, а мать сидела у подоконника на стремянке – они второй год не могли закончить ремонт на кухне – и, глядя в зеркальце пудреницы, замазывала тоном бланш под глазом.

Амина сказала:

– Давай выгоним его.

– А жить как? – вздохнула мать.

– А как раньше жили.

– Он нас любит. Квартиру купить обещает.

– Что ж теперь, костьми лечь? Я окончу девятый класс, работать пойду.

Мать обещала подумать, а сегодня, возвращаясь из школы, Амина увидела у подъезда его белую «Киа». Дура безвольная. Возникла шальная мысль. Выгнать отца самой? И матери ничего не говорить. Сердце ушло в пятки.

Отца Амина боялась, хотя он вроде и не делал ей ничего страшного. Подарки дарил. Как-то, ей тогда было лет пять, Амина скакала на кровати. Мама кричала, чтобы она прекратила, и ругалась, но Амина не слушалась: очень уж весело было подлетать к самому потолку, а потом приземляться на мягкую постель. И тут Амина заметила отца, он просто стоял в дверном проеме, сложив руки на груди, и смотрел на нее строгим взглядом. Амина тут же прекратила скакать и слезла с кровати. Тетя Оксана, их соседка, сказала, вот что значит отец. Они с мамой почему-то смеялись.

Олеся сидела на диване перед телевизором и смотрела ток-шоу. Красивый и умный ведущий в костюме обсуждал со своими гостями наследство известной певицы. В программе была приведена опись имущества певицы: коллекция драгоценностей, загородный дом, квартира в Москве, которая стоила несколько миллионов долларов. Олеся с трудом могла перевести миллион долларов в формат своей жизни, но ей было жаль покойницу, ее лающуюся родню и осиротевший дом.

Хлопнула дверь. Амина вернулась. Дождалась, когда отец уедет.

Она прошла в комнату и села рядом на диване. Посмотрела тяжелым взглядом.

– Намиловались?

Олеся потянулась к ней:

– Аминочка! Какая ты холодная, я сейчас чайник поставлю.

– Не надо, – оттолкнула ее руку.

Точь-в-точь отец.

По телевизору гости телевизионного шоу обсуждали наследство певицы.

Амина сидела-сидела и вдруг прилегла к Олесе на колени и закрыла глаза, мгновенно уснула, как дворняга, которая набегалась по морозу и, наконец, добралась до своей подстилки у огня. Олеся замерла. В последнее время Амина стала одеваться как мальчик. Остригла свои прекрасные волосы. Стала пропадать на улице, курить. Олеся тоже пробовала лет в пятнадцать, но скрывала. Обливалась духами у подружки, чтобы только мать не учуяла. Амина делала напоказ, назло. Олеся молчала, сцепив зубы, ни слова ей не говорила. Улыбалась, готовила любимые блюда. Амина пожрать не дура – проголодается, домой вернется.

Олеся вспомнила, как купала ее маленькую, бегала на детскую кухню за кефиром. Как вывихнула руку, когда стирала пеленки – машинки-то не было.

Амина лежала у нее на коленях и ровно дышала, сомкнув длинные ресницы. «Взрослая моя девочка». Олеся погладила дочь по голове.

– Бедная моя девочка! Прости меня!

Амина ровно дышала и посапывала во сне. С ресниц упала слеза и покатилась по носу.

* * *

Перед поездкой в Долгопрудный Маруся заглянула в магазинчик, который находился на первом этаже дома-близнеца. Окошко его вместо горшка с цветком украшала старинная керосиновая лампа. «Интересно, рабочая?» – Маруся вдруг живо представила себе девушку в длинном платье с корсетом, скользящую по узкой улочке с керосиновой лампой в поднятой руке.

В магазинчике продавали авторских кукол. Несколько мастеров привозили туда свой товар, полки были заставлены до самого потолка. Каких тут только не было! Будуарные куклы для взрослых девочек, изящные, в искусно сшитых сложных платьях. Те самые куклы, которых делают на заказ в подарок, что живут в спальне у зеркала и имеют сходство со своей хозяйкой. Забавные текстильные куклы, изображавшие подвыпивших мужичков, русалок и поэтов Серебряного века! Имелась даже английская королева Елизавета в элегантном желтом костюме и шляпке.

Марусе приглянулась одна, в белом кружевном платье, с бантом в светлых кудряшках. В руках кукла держала виолончель, звуки которой так любила Маруся. К виолончели была привязана бирка: «Вдохновение».

– Как живая!

Маруся сняла с полки виолончелистку.

– Она и есть живая, – загадочно улыбнулась хозяйка магазинчика, пухленькая и уютная Анфиса, которая, как знала Маруся, и сама мастерила кукол.

Анфиса округлила глаза.

– Вы знаете, когда магазин закрывается и все отправляются по домам, куклы ходят. У них даже стерты подошвы башмачков.

Маруся рассмеялась и перевернула куклу. Подошвы ее белых туфелек и вправду оказались стертыми…

В Долгопрудный они отправились на ее машине. Маруся сосредоточенно следила за дорогой, но то и дело отвлекалась, взгляд съезжал с дороги на Петра. Он манил ее, как неразгаданная загадка. Петр смотрел в окно, потирая переносицу, погруженный в свои мысли. Это была его особенность, фирменный знак – витать где-то далеко, при этом физически находиться совсем рядом. Петр казался непостоянным, как ветер, и даже рядом с ним, чувствуя его прикосновения, Маруся думала о том моменте, когда Петра не будет, и заранее скучала. Она могла бы протянуть руку и коснуться его, но не решалась. Это было особенно мучительно.

– А почему ты не водишь машину? – тихо спросила она.

– Так уж сложилось, – пожал он плечами.

Маруся кожей почувствовала его напряжение. Петр никогда ей ничего о себе не рассказывал, хотя она практически с той самой встречи у нее дома раскрыла все подробности своего горе-брака. Они были близки, но Маруся знала о любовнике ровно столько, сколько и все остальные в редакции.

Они въехали в Долгопрудный.

Большинство жителей Москвы и не слыхивали о дирижаблях в СССР, а тут хранили память о них. Одна из улиц называлась Дирижаблестроительная. Память удивительная штука. Память, как любовь. Чем больше позволяешь ей увлечь тебя, тем прочнее она становится. И люди, и их славные дела уже не канут в воронку безвестности.

Петр смотрел на проплывающую в окне стелу с парящим в небе дирижаблем.

– Прадед умер, когда мне было восемь. Помню его совсем стареньким, на костылях. Он потерял часть ноги в битве на Курской дуге. В семье его любили, но относились покровительственно, со снисхождением, как относятся к маленьким детям. Слушая Владлену, я подумал, а ведь мой прадед настоящий герой.

Петр часто заморгал и отвернулся к окну, а потом посмотрел на Марусю своими яркими сияющими глазами.

Однако в местном музее их ждало разочарование.

– В прошлом нашем здании был пожар в 2014 году, вместе с ним сгорела и вся экспозиция, посвященная «Дирижаблестрою», – пояснила дама в накинутой на плечи вязаной шали. – Макеты, обломки дирижабля, уникальные документы, личные вещи аэронавтов, кожаный плащ – все погибло в огне! – сокрушалась сотрудница музея. – Мы пытаемся восстановить хоть что-то, но пока…

– Мы готовим материал о «Дирижаблестрое». Наверняка есть люди, которые занимались этой темой.

– Наша сотрудница Людмила Темченко, – закивала дама в шали. – Водила экскурсии, организовала кружок в местной школе, они с ребятами даже ездили на место крушения «В–6», но Людмила умерла несколько лет назад. Царствие небесное! Впрочем, кое-какая информация есть в интернете. Вы можете посмотреть там.

– Что ж, придется опираться на уникальные воспоминания Владлены Степановны и порыться в старом добром интернете, – подмигнул Петр Марусе.

Они все же решили прокатиться до здания сгоревшего музея. Это был старинный дом – дореволюционная усадьба то ли промышленника, то ли купца. Бывший музей стоял над обрывом, поросшим деревьями, на другой стороне которого шумел город.

– Войдем внутрь? – предложила Маруся. – Обожаю такие дома!

– Разрушенные дома хранят свои тайны, – отозвался Петр.

Они поднялись по лестнице без перил. Петр подал ей руку. Только ее пальцы коснулись его ладони, как по телу пробежала дрожь. Маруся, стоявшая на нижней ступеньке, задрала голову, но Петр лишь помог ей подняться и снова выпустил ее руку из своей. Маруся ощутила горькое разочарование.

– Уехать и бросить женщину, которая близка тебе настолько, что слышит твои мысли. Ты бы так смог?

– Прадед сходил с ума по своим дирижаблям и воспринял их поражение как личный крах. У него был крутой нрав, но это слишком даже для него. Тут какая-то загадка.

Они очутились посреди просторного зала, в центре которого были остатки костра, по видимости, разложенного бездомными. Стены, черные после пожара, пустые глазницы больших оконных проемов. Маруся подошла к одному из них, Петр следовал за ней.

По высокому весеннему небу ползла туча, похожая на гигантскую рыбу с маленькими плавниками. Она достигла солнца и, вспыхнув по краю, закрыла его целиком. Вот и Маруся так же потонула в своем внезапно вспыхнувшем чувстве.

– Как дирижабль, – сказала она.

– А мне напоминает сигару, – заметил Петр. – Облака такие переменчивые… Теперь похоже на фаллический символ.

– Тебе всюду мерещатся фаллические символы. – Ее голос дрогнул.

Желание сконцентрировалось пульсирующей болью внизу живота.

– Почему людей так манят дирижабли? Что это, призрачная мечта? Любовь, о которой все говорят, но никто не видел, как лохнесское чудовище?

Маруся посмотрела на него и вздрогнула от обиды. И тут Петр привлек ее к себе и поцеловал. Маруся чувствовала его горячие губы на своих, чувствовала дрожь в коленках и совершенно отчетливо понимала, что пропала.

– Интервью с Владленой должна сделать ты, – заявил Петр, когда они возвращались из Долгопрудного в Москву.

– Это исключено, – отрезала Маруся.

– Но почему? – Он обратил к ней пытливый взор своих невообразимо ярких глаз. – Боишься, что тебя постигнет участь скоропостижно ушедшего в декрет собкора?

– Я давно этим не занималась, разучилась. Пусть возьмется кто-то более компетентный. Альберт Никифорович, например.

– Ты хочешь, чтобы он написал историческую справку для младших научных сотрудников? – вскричал Петр. – Этот материал должен быть общечеловеческим, что ли. Душевным. С солнцем между строк. И я хочу, чтобы его сделала именно ты. Я настаиваю. Это важно лично для меня.

– Пусть возьмет Валерия, – отказалась Маруся.

Когда-то она полностью отдавала себя журналистике. Во время работы забывала о времени, да обо всем на свете! И однажды эта ее одержимость повредила ее особенному мальчику. Маруся не любила вспоминать тот вечер. Тогда с Платоном случился первый приступ, и Маруся дала себе зарок никогда не браться за эту работу. Мальчик, который приносит счастье, вырос, но Маруся не нарушила обещание. Она была суеверна.

Петр побарабанил пальцами по дверце.

– Тогда отдам это интервью Светочке.

– А почему сразу не Мише?!

Маруся вцепилась в руль, ее возмущению не было предела. Светочка – стажерка, ничего толком не умеет, не сможет раскрутить тему. К тому же история с Владленой тесно связана с семьей Петра, да и с их личной историей, которая и началась в день, когда они вдвоем обнаружили под барельефом колхозницы то самое тайное окно в прошлое! Как можно позволять Светочке копаться в этом своими грязными лапами?

– У вас с ней что-то было?

Маруся впилась в него взглядом. С невозмутимым видом Петр смотрел на дорогу.

– Какая разница? Это не имеет отношения к делу. Талантливой молодежи надо помогать и открывать двери в профессию.

– Глупость какая, – фыркнула она.

– Мое солнце зашло за тучи, – сказал Петр и отвернулся к окну, за которым бежали дома.

Он чувствовал себя, как работник ликеро-водочного завода, который вынес свет Маруси на себе, как бутылку. А дорога, серая дорога, петляла и убегала за горизонт. Что там за поворотом? Марусин свет согревал Петра, помогал не думать об этом, забыть.