ЦВЕТОВЫЕ ЦИКЛЫ

Йод проедает серебро, входит глубже, коррозирует. Пластина меняет свой цвет. Сначала она становится желтой, красной, а затем цвета маджента. Существуют три цветовых цикла: от желтого до мадженты цвет меняется три раза. Чем дольше держишь пластину над йодом, тем толще слой соли, но и меньше светочувствительность. Тогда необходимо увеличить экспозицию – время съемки.

Накануне ей позвонила Инга.

– Как там моя Светочка? Освоилась?

– Вполне, – отозвалась Маруся подчеркнуто бодрым голосом. – Руководству она нравится.

– Ты уж поддержи ее, помоги как старший товарищ, а я в долгу не останусь. Ведь после колледжа Платон вернется к нам в мастерскую, – напомнила Инга. – Присмотри за девчонкой, чтобы ее не съели ваши акулы пера.

Маруся пообещала. Впрочем, она убедилась, что Светочка сама съест кого угодно. В редакции она чувствовала себя по-хозяйски.

Коллеги обычно собирались в редакции к одиннадцати. Маруся приходила к половине десятого, как только отправит в школу Платона, чтобы переделать дела и пораньше убежать домой. Она любила это время, когда на работе еще никого нет – приглушенные голоса за стеной, шум проспекта за окном. Как будто родители ушли в гости, а тебя оставили дома делать уроки. Чувствуешь себя слегка наказанной, слегка одинокой, но вольной делать что пожелаешь.

Впрочем, в тот день насладиться одиночеством у нее не вышло. Стоило усесться в своем углу и включить компьютер, как в кабинет явилась Светочка, которая, по мнению Инги, так нуждалась в защите от акул пера. В вызывающе короткой юбке и в сопровождении начальника. Маруся невольно задалась вопросом, встретились они случайно или приехали вместе?

Светочка кивнула Марусе, а Петр не удостоил даже взглядом своих ярко-синих глаз капитана дальнего плавания. Она уткнулась в компьютер. Сначала Маруся чувствовала себя уязвленной из-за девически короткой памяти нового начальника, но потом решила, что это ей на руку. Работать в одном коллективе со случайным любовником неловко. Если он об этом вообще не помнит, гораздо лучше. Или хуже?

– Я сделаю кофе, – объявила Светочка, коршуном бросаясь к чайнику. – Правда, тут только растворимый. Мечтаю угостить тебя кофе с кардамоном и имбирем по нашему семейному рецепту. Он достался от прабабки-графини.

Маруся спрятала улыбку. Она никак не могла припомнить сего факта из биографии Светиной семьи. Кофе с кардамоном, что вообще такое «кардамон»? Похоже, что совместного утреннего кофе пока не было.

Светочка носила на работу сексуальные костюмы, которые подчеркивали все ее прелести, и высокие каблуки. Это было забавно, учитывая, что остальные коллеги ходили в свитерах и джинсах. Светочка явно считала, что место в журнале у нее в кармане, и метила в заместители главного редактора, не меньше.

– Я тут подумала, – деловито начала стажерка, передавая Петру дымящуюся чашку. – А почему бы не развивать наш журнал в социальных сетях? Так мы привлечем молодежную аудиторию. Больше постов, фото: свежий номер в руках красивой девушки, например.

Светочка поправила волосы.

– Отличная идея, – отозвался Петр.

И Марусе показалось, что на его непроницаемом лице промелькнула тень улыбки.

– Но у нас же не журнал погоды и молодежной моды, Светочка. И потом, где же я возьму еще одну штатную единицу?

Стажерка расхохоталась так, как будто ничего смешнее в жизни не слыхала. Вскочила на ноги и прошлась по кабинету, чтобы еще раз продемонстрировать идеальную фигуру.

Марусю задевало, что на нее не обращают никакого внимания, будто она невзрачная гувернантка, Джейн Эйр, которая прячется в углу гостиной. Или вообще пустое место.

– Оп-ти-ми-за-ция, – пропела Светочка. – Выход только такой. У журнала слишком раздутый штат. Что это за профессия вообще, младший редактор? Его обязанности может взять на себя любой журналист.

Она покосилась на Марусю.

Петр отхлебнул из своей чашки и вскинул брови.

– Это в институтах так нынче учат? У тебя, Светочка, в этом вопросе слишком мало опыта. Выбрасывать людей, как мусор, тоже не годится. Сейчас в фокусе должен оказаться человек. Личность. Интересные истории, вот что нужно. И тогда шлюзы откроются, и наш журнал, как корабль, быстро полетит вперед.

Маруся вздрогнула и высунула глаз из-за гудящего компьютера. Петр лучезарно улыбался Светочке и вдруг обернулся к ней. Кажется, впервые, как появился в редакции.

– Маруся, коллеги называют вас именно так, могу и я так обращаться? Есть разговор.

Они отправились в его кабинет, оставив Светочку в одиночестве.

Полки офисного шкафа в углу кабинета были завалены старыми выпусками журнала, кажется, всеми, какие были за сто лет.

– Знаю вас как хорошего журналиста, – начал Петр, усаживаясь за стол. – Вы же раньше работали в «Комсомолке», я читал ваши статьи. Что же произошло? Надоела журналистская работа?

Маруся, устроившаяся на краешке стула, неопределенно пожала плечами. Ее занимало другое. Есть такая детская карточная игра «верю не верю». Она вглядывалась в лицо Петра, пытаясь сообразить, не помнит он или блефует?

Маруся набрала побольше воздуха и решилась открыть его карты:

– Как бы объяснить, – улыбнулась она. – В моей жизни произошли изменения. Появился кое-кто, и мой корабль дал течь. Пришлось уйти из профессии.

– Надеюсь, это не фатально. Вышли замуж? Впрочем, это не мое дело, – заметил он холодно, предъявляя своих «честных овечек».

Не помнит, решила Маруся. Сдалась она Петру со своими проблемами, когда за ним двадцатилетние табунами бегают с кофе, с кардамоном наперевес. Кардамон-кардамон, что же это все-таки? У него этих девиц уйма. Закрутил со случайной попутчицей, сошел на берег и забыл. Капитан дальнего плавания!

– Видите ли, я, как советует Светочка, всего-навсего пытаюсь оптимизировать. Вы прекрасный журналист, так почему бы не попробовать сделать интервью, раз уж собкор скоропостижно ушел в декрет?

– Не знаю. Журналистика, такая штука. Любит, когда ей отдаешься целиком. Иначе не работает.

В его взгляде промелькнуло что-то, словно в открывающихся шлюзах, река, ветер, крики чаек, моргающий светильник под потолком. Промелькнуло и снова исчезло без следа.

– Боюсь, у меня нет на это сил, – закончила Маруся. – Мое время всецело занято мальчиком, который приносит счастье.

Петр с удивлением взглянул на нее и пожал плечами.

– Что ж, мальчики, пожалуй, действительно более важная тема, чем журналистика.

У нее в кармане завибрировал мобильный. Маруся хотела отложить разговор, но что-то будто бы толкнуло ее изнутри. Она ответила.

– Сержант Пахомов, – сказали на том конце провода. – Ваш сын в отделении полиции, задержан и ведет себя странно.

В груди кольнуло иголкой, Марусе показалось, что все это происходит не с ней. Будто она смотрит со стороны на кабинет с офисными шкафами, забитыми папками, и Петра за широким столом.

– Вы побледнели, что-то случилось? – спросил начальник.

– Сына забрали в полицию. Это он мальчик, который приносит счастье. У Платона синдром Аспергера. Это может плохо на него повлиять.

Маруся не замечала, как по щекам текут слезы.

Петр налил ей воды из графина.

– Слезами делу не поможешь. Нужно поехать туда, надеюсь, вы взяли адрес?

И он решительно поднялся на ноги. Маруся смотрела на силуэт Петра, чернеющий на фоне окна, снизу вверх, едва соображая от волнения, и вдруг вспомнила слова Валерии в день их первой встречи в редакции: «Он выглядит так, как будто только что спас из пожара ребенка».

Он сидел на широкой скамье за решеткой, как преступник, обхватив себя руками, и раскачивался из стороны в сторону. Маруся вцепилась в запертую дверь «обезьянника».

– Выпустите его, у него синдром Аспергера. У меня есть соответствующий документ.

– Не могу, – развел руками молоденький дежурный в звании сержанта с рыжим ежиком на голове и круглыми глазами, которые делали его похожим на сову. – Он напал на сотрудника при исполнении.

– Наверное, его схватили. Платону нельзя, когда нарушают его личные границы.

– Не схватили, а попросили пройти к машине, – обиделся сержант.

– Что он сделал? – спросил Петр.

– Карточные фокусы прохожим показывали.

– Показывали?

– С ним еще девчонка была, убежала. Синие джинсы, черная куртка. На пацана похожа.

– Амина, – простонала Маруся.

– Вымогали деньги. Жена потерпевшего, Дарья Евлампиевна Вершинина, заявление написала.

– Сколько?

– Четыреста рублей.

– Я все отдам. – Маруся бросилась к дежурному.

Петр полез во внутренний карман кожаной куртки и предъявил дежурному журналистское удостоверение.

– Это несерьезно. Я сейчас работаю над большой статьей о нарушении прав людей с инвалидностью в Москве. В проекте много интересных персоналий, включая мэра.

Глаза сержанта округлились еще больше.

– Да, я понимаю. Звери мы, что ли? Таких обижать грешно, но при нем что-то нашли.

– Это какой-то сюр, – простонала Маруся.

И добавила зачем-то:

– Ему подбросили.

– Разберемся. – Петр щелкнул молнией кожаной куртки, как в кино.

Дома Маруся уложила Платона в постель.

– Почему меня арестовали? Ведь я не преступник, – повторял сын.

– Ты не преступник и ни в чем не виноват, – говорила Маруся.

– Ты не преступник и ни в чем не виноват, – эхом отзывался Платон.

– Тебя не арестовали, а задержали, чтобы разобраться. А потом отпустили.

– Почему меня арестовали? В тюрьму сажают преступников, а я не преступник.

В его голове это никак не укладывалось, а потом сын добавил непонятное для Маруси:

– Мориарти всем мешает. Его кишки хотят намотать на ручку спортивного зала.

Маруся хотела социализировать Платона. Мечтала, чтобы у него появилось свое место в жизни и друзья, но в такие минуты думала, не лучше ли сыну оставаться в тишине комнаты наедине со своими чертовыми дагами?

Она дала сыну успокоительное и заметалась по комнате, как тигр в клетке. Потом позвонила Олесе и обрисовала суть дела.

– Паразитка! Как появится, я с нее три шкуры спущу, – пообещала соседка.

– Не стоит, – холодно заметила Маруся. – Платон необычный мальчик, задержание в полиции для него серьезный стресс.

– Выпорю, – мрачно сказала Олеся на том конце провода. – Ей-ей, выпорю.

– Я не раз говорила тебе, это не метод. Я запрещаю Платону дружить с Аминой. И прошу тебя, Олеся, стирать свое белье в другом месте.

Она отключилась. Маруся выговорилась, и злость слетела с нее. Стало жаль подругу детства, которую, как она слышала, уволили с очередной работы.

Она написала сообщение:

«Приходи стирать в будни, когда Платон в школе. Сообщай, я буду оставлять ключ соседке».

Петр вернулся, когда Платон уснул.

– То что нашли – это Дарьи Евлампиевны! – объявил он с порога. – Штанга, и арбитр присудил победу нашей команде!

Маруся потерла виски.

– Дарья Евлампиевна курит?

– Эт высушенная трава от кашля, сильно похожая. Она обещала забрать заявление.

Петр стоял в коридоре Маруси среди разбросанных туфель, возле пустого баллона из-под воды. Начальник, с которым каких-то несколько часов назад она вела разговоры о работе. Это казалось жутко странным. Маруся так боялась, что Петр исчезнет, как видение, что совершенно забыла его поблагодарить, только сказала:

– А хотите чаю?

Они прошли на кухню, Маруся стала хлопотать у плиты. Петр красноречиво посмотрел на светильник над круглым столом. Точнее, назвать его так было уже нельзя. Плафон разбился, и со шнура свисала голая лампочка.

– Лампочка Ильича, – улыбнулся Петр.

Маруся покраснела, стыдясь неустроенности своего дома, осиротевшего без хозяина.

Она поставила на стол дымящиеся чашки и вазочку с конфетами.

– У вас чудесный мальчишка, – заметил Петр.

– Мечтает стать художником, увлекается дагерротипами, – с гордостью сказала Маруся.

– Дагерротипы? Это же, кажется, предшественник фотографии? Дагерротипы делал Хосе Аркадио Буэндиа из «Ста лет одиночества», помните? А его жена Урсула считала: если изображение человека перейдет на металлическую пластину, он скоро умрет.

– Это бы понравилось Платону.

Маруся улыбнулась, это был один из любимых романов, который в институтские годы она читала в оригинале.

– У людей с синдромом Аспергера часто бывают необычные увлечения, которым они посвящают много времени. С Платоном иногда сложно, – призналась она.

– Счастье уже, что он есть.

В ярких глазах Петра промелькнула неясная грусть, Маруся замерла. Она подумала, что в тишине ее квартиры, среди всех этих бесконечных книг с обтрепанными корешками, в свете дурацкой голой лампочки Петр совсем другой, чем в офисном кабинете с вездесущей Светочкой, повисшей на его руке.

– Люблю сталинский ампир. Вазы, большие окна.

В верхних этажах дома-близнеца, стоявшего напротив Марусиного, загорелось солнце.

– Как в прошлой жизни, – сказал Петр.

Маруся вспомнила мерцающую лампу под потолком каюты, ток, бегущий по венам, словно они единое существо, и вздрогнула.

Петр продолжал смотреть за окно.

– Интересные фигуры.

Над верхним этажом соседнего дома, под самой крышей, находился барельеф из жизни трудящихся. Колхозницы со снопами пшеницы, рабочие с молотом и киркой. Барельеф реставрировали однажды на Марусиной памяти, он представлял историческую ценность.

– Знаете, Маруся, я сам не местный. Двадцать лет назад приехал из Оренбурга, поступил на журфак. А вот мой прадед много лет назад жил в Москве. Он был конструктором на заводе «Дирижаблестрой» в Долгопрудном, а потом и аэронавтом.

– Звучит, как в фантастическом фильме. В Подмосковье строили дирижабли? – усомнилась Маруся. – Хотя я, кажется, что-то слышала…

– Построили несколько. Партия приказала, перевыполнили пятилетку. Тогда это все держалось на энтузиазме. Там случилось что-то. Тридцать восьмой год, на заводе проходили крупные чистки. Хотя я толком не знаю, прадед не любил об этом рассказывать. Когда он умер, мне исполнилось восемь лет. В общем, прадед навсегда уехал из этого города. – Петр сделал глоток из своей чашки. – Я не знаю его точного московского адреса. Семейная легенда гласит, что он жил в доме с вазами, с барельефом под крышей, в комнате, окно которой находилось прямо под колхозницей со снопом пшеницы в руках. – Он криво улыбнулся.

– Дирижабли – это ужасно интересно. Неужели вы никогда не расспрашивали прадеда?

Петр пожал плечами.

– Да вот… Старики часто кажутся молодым ненужными. Маленькими. Помните Урсулу из «Ста лет одиночества», которая в старости стала размером с куклу и в нее играли дети? Вечно мешаются под ногами, лезут со своими советами, в которых никто не нуждается. Ты все знаешь сам. Как будто все, что происходит с тобой, впервые, ни с кем под этим солнцем такого раньше не случалось. Я совершенно не интересовался его прошлым и теперь жалею об этом. Спросить уж некого.

Маруся сделала глоток из своей чашки, разглядывая окно под фигурой девушки в косынке со снопами пшеницы в руках.

– Думаете, это тот самый дом? – спросила она, наполняясь детским ощущением предвкушения чего-то волшебного.

Люди, как дома: с одними бывает мрачно, с другими весело, с третьими постоянно попадаешь в дурацкое положение. Рядом с Петром у Маруси возникало ощущение волшебства.

– Вряд ли, – с сомнением протянул Петр. – Такое совпадение… Хотя, чем черт не шутит? Не думаю, что в городе много таких барельефов. Можно попробовать расспросить местных старушек, которых, как я заметил, тут великое множество.

– Это же сколько лет назад было? Вряд ли кто-то из них его помнит.

– Бабушки! Не стоит их недооценивать. Старушки присматривают за вашим домом, а возможно, и за целым городом. Они все знают.

Марусе страшно понравилось, что он так сказал. После этих слов неловкость, которую она все еще испытывала, исчезла без следа.

– Подождите-ка, – ахнула Маруся. – Это же окна Лии! Ее прабабке лет сто, не меньше!

– Кто такая Лия?

– Соседка…

– Предлагаю все выяснить. И, раз уж мы собираемся проводить расследование, напарник, давай на «ты»?

Когда Петр ушел, Маруся долго смотрела на окно за фиолетовой занавеской под барельефом гипсовой фигуры колхозницы. Оно вдруг показалось одной из пластин дага Платона. Йод разъедает серебро, душу прожигало новое чувство. Курящий ящик резко открыли, и наружу выбрался «фиолетовый волшебник». Душа взыграла и стала цвета маджента.

Они отправились туда на следующий день, когда в окнах дома напротив уже зажигались первые огни. Дверь им открыла Лия и, выслушав объяснения, проводила в комнату прабабки.

– Сегодня не день Платона, так вы ее послушаете, и, главное, совершенно бесплатно, – оживленно зашептала она Марусе в ухо и, кивнув на Петра, незаметно показала большой палец. – Владлена Степановна, к вам гости…

В кресле старушки, накрытом ковром, сидела черная кошка. Маруся снова вспомнила сказки из своего детства про Владлену. О том, что она ведьма, которая иногда оборачивается черной кошкой. Кошка высокомерно посмотрела на Марусю своими изумрудными глазами, и она вздрогнула.

Тут из-за полированного шкафа показалась сама хозяйка, сухонькая, почти прозрачная старушка в черном домашнем платье, со странным кулоном на груди. Маруся снова вспомнила Урсулу, которая в старости уменьшалась в размерах и наконец стала, как кукла, которую таскали дети. Сколько же ей лет? Сто или больше?

– Здравствуйте, позвольте вам представить Петра… – начала Маруся и осеклась.

На стене висел плакат советских времен, изображавший парящий в небесах дирижабль с красными звездами на боку с подписью «Даешь дирижабль „Клим Ворошилов“». Рядом находился портрет молодой златокудрой красотки, напоминавшей Любовь Орлову, в которой едва ли угадывалась теперешняя Владлена Степановна. Время никого не щадит.

Петр смотрел на плакат, а Владлена смотрела на Петра. К ковру на стене была пришпилена фотография молодого мужчины в летном шлеме с честным открытым лицом, который как две капли воды был похож на начальника Маруси…

– Я правнук Петра Воронцова. Тоже Петр Воронцов, – сказал он дрогнувшим голосом.

Владлена окинула Петра взглядом участкового.

– А паспорт у вас имеется?

Он покачал головой.

– В газетах часто публикуют истории о том, как мошенники пенсионеров обманывают, а вас, Владлена Степановна, на герболайфе не проведешь, – усмехнулся он и полез в рюкзак.

– Он жив? – тихо спросила Владлена, изучив паспорт.

– Умер в девяносто третьем.

Она подошла к фотографии, пришпиленной к ковру на стене, долго смотрела на нее, а потом заплакала, закрыв лицо руками.

Журнальный столик, возле которого сидела старушка – кошка примостилась у нее на коленях, – весь устилали старые черно-белые фотографии, с ажурным краем, с датой и обязательной подписью с обратной стороны. «17.06.1935 г. Мы с Петром в день, когда я поступила на фабрику», было выведено каллиграфическим почерком. Владлена показывала им семейный архив.

– Современным людям некогда делать подписи, они ленятся отдавать фото в печать, не пользуются даже камерой, снимают на смартфон, – заметил Петр. – Я понимаю, прошло много лет, но, быть может, вы хоть что-то сможете припомнить из той истории?

Владлена смерила его взглядом.

– Почему все считают, что я выжила из ума?

И она начала свой рассказ:

– Партия приказала, и в Подмосковье среди лесов за год был построен дирижаблестроительный завод. А уже через два года в небо поднялись целых три дирижабля, прекрасных воздушных змея! Не хватало профессиональных кадров, конструкторов, испытателей, не было дорог, до завода из Москвы в распутицу добирались, погрязнув по колено в грязи. Что уж говорить о зиме! В баллонном цеху части оболочки дирижабля, шара объемом двадцать тысяч метров, работницы сшивали на обычных швейных машинках, представляете? И вот же, построили! Выполнили пятилетку за два года. Сильвио Аматти, итальянский конструктор дирижаблей, который был приглашен в Советский Союз для консультаций, восклицал: «Как такое возможно?!» – «Что невозможно в капиталистической стране, сделают в социалистической», – отвечали ему. Эти люди свято верили в свою страну и свое дело.

Петр работал на заводе конструктором, а затем и пилотом дирижаблей. Дослужился до первого капитана корабля!

– Прадед говорил, что раньше эта квартира была коммунальной, – припомнил Петр.

– Была. Соседи мне достались, я вам доложу! Подслушивали, строили козни. Бабка Агафья шпионила за мной. Прикладывала к стене чашку, подслушивала. Бесилась, что мы с Петром любим друг друга. Никогда, слышите, никогда не доверяйте соседям! Славик, муж моей племянницы, царствие ему небесное! В девяностые расселил нескольких старушек, которые еще не успели отправиться на тот свет, по отдельным квартирам, и теперь вся она принадлежит нашей семье. Петр жил именно в этой комнате. – Ее голос дрогнул. – Мы собирались пожениться. Любили, как Ромео и Джульетта, но это была не просто любовь. Больше. Мы чувствовали друг друга, словно единое существо.

Маруся взглянула на Петра и сразу отвела взгляд, будто ошпарилась.

– Между нами существовала особая связь. Мы ловили мысли друг друга, как радиосигнал. Однажды меня обокрали в трамвае, увели кошелек. Петр в это время был на борту дирижабля и совершенно явственно услышал в ухе стук трамвая и мой плач. Хотите верьте, хотите нет!

Так случилось и во время того рокового полета. Команда дирижабля отправилась на помощь экспедиции, терпящей бедствие во льдах Северного Ледовитого океана. Аэронавты сами приняли решение прийти к ним на помощь. Они получили «добро», был даже разговор со Сталиным, но все-таки это было решением команды. Подвиг был у них в крови. В условиях полярной ночи дирижабль напоролся на склон горы, загорелся и потерпел крушение. Из девятнадцати аэронавтов выжили лишь шестеро. – Она стерла бегущую по щеке слезу. – Когда случилась катастрофа, я проснулась среди ночи сама не своя. В голове была только одна мысль: «Кончено! Все в огне». При этом я четко знала, что он жив и я снова его обниму. Просто знала, и все. Так и случилось. Петр оказался среди тех, кто спасся, и я снова прижала его к груди.

– Что произошло с выжившими аэронавтами? – спросил Петр.

– Они вернулись на завод и продолжили работу. Впрочем, после этого над «Дирижаблестроем» сгустились тучи. Потерпевший крушение «СССР В–6» был самым крупным кораблем из всех, построенных на заводе. Более ста четырех метров в длину и восемнадцати в диаметре. На боку алела красная звезда и буквы «Осоавиахим» в два человеческих роста. После его крушения эра дирижаблестроения была окончена.

Петр тяжело это переживал. Так вышло, что мне пришлось отправиться в Ленинград ухаживать за больной теткой. Он передал мне письмо с товарищем и сообщил, что уезжает из города. Навсегда.

– Но почему? – вскричала Маруся.

– Не смог пережить потерю дела своей жизни, своей мечты.

– Получается, что любовь, даже такая невероятная, какая была у вас, меньше, чем дело жизни?

– Получается, так.

Владлена улыбалась, но по ее щекам текли слезы.

– Вы вините его? – спросил Петр.

– Никогда не винила. Я понимала его, как никто другой, и знала, что Петр не вернется. Ни ко мне, ни к друзьям. Не вернется в свой дом. Все это слишком напоминало ему о потерянной мечте.

Черная кошка спрыгнула с колен Владлены, и Маруся вздрогнула от неожиданности.

– Петр посвятил всего себя дирижаблям, а дирижабли предали его, – сказала старушка.

– Он так и не сел за штурвал самолета, хотя мог бы переучиться. Не смог изменить дирижаблям, – тихо сказал Петр.

– Иногда невозможно разлюбить даже того, кто тебя предал. Вы знаете, я ездила на место крушения.

Владлена коснулась кулона, висящего на груди.

– Это частичка дирижабля, его обломок. Там таких много. Было много, но потом… Многие разобрали по музеям, другие взяли местные жители на память о дирижабле. Дирижабль жив, пока есть память о нем. – Владлена взяла кулон в морщинистую руку. – Висит у меня на шее камнем, словно память, не дает умереть. А мне ведь уже сто четыре года.

– Неужели! – ахнула Маруся.

– Я так и не вышла замуж, хотя у меня были кандидаты, и какие! Сватался главный инженер металлургического завода! Но я не смогла. Память страшная вещь.

Она снова взялась за кулон, словно примериваясь к его весу.

Когда прощались, Владлена обняла Петра:

– А как ты похож на него, я же сразу заметила, когда ты вошел!

Маруся с Петром переглянулись. Она старалась не засмеяться, и Петр сделал ей страшные глаза.

– Вот жизнь! А твоя прабабка красивая была? – ревниво спросила старушка.

Петр посмотрел на фото на стене.

– Брюнетка, – сказал он, и то было единственно верным ответом.

– Вы знаете, «В–6» потерпел крушение в условиях крайне плохой видимости. Аэронавты шли по карте, на которой просто не была обозначена гора, с которой столкнулся воздушный корабль. Дирижабль летел на гору. Местные жители видели это и зажигали костры, чтобы привлечь внимание аэронавтов, но те лишь удивлялись огням. С тех пор как Петр уехал в Оренбург, каждый вечер я зажигаю свечу на своем окне, чтобы его дирижабль не сбился с пути. Где бы он ни был: на земле или на небе.

Она подошла к окну и зажгла свечу.

– На небе.

По щекам ее текли слезы.

Они вернулись в квартиру Маруси, потрясенные, оглушенные историей, которую только что услышали. Маруся зажгла свою голую лампочку над столом – снова не успела купить плафон.

Вечерело. Огни горели в окнах дома напротив, за каждым из которых скрывалась своя нерассказанная история. Маруся смотрела в то самое, на четвертом этаже, под барельефом колхозницы со снопом пшеницы в руках. Окно цвета маджента.

– Это окно оказалось тайным окном в прошлое, – сказал Петр, который снова словно прочитал ее мысли. – Удивительное совпадение. И это именно та история для журнала, о которой я говорил! Нужно съездить в Долгопрудный, там наверняка есть музей. Все разузнать и сделать интервью с Владленой.

Как и многие мужчины, Петр все самые удивительные вещи в жизни пытался осмыслить через работу. И работа, в конце концов, их ему и заменяла.

Марусю занимало другое:

– Быть настолько близким друг другу, что слышать любимого на расстоянии. Ловить, как радиосигнал. Думаешь, так бывает?

Они сидели на ее кухне. «Дом, работа. Бесконечные дела, все на бегу», – думал Петр. Соседка пару дней назад попросила денег на реабилитацию мужа, который попал в аварию. Петр пообещал и забыл. Закрутился. Каким же черствым он стал! Не то что его прадед, бравый аэронавт, по первому требованию готовый броситься на помощь чужим людям!

Маруся щелкнула выключателем, зажглась лампочка под потолком, рисуя блик на круглом столе. И тут что-то произошло, как будто неведомая рука сняла с глаз повязку, и он увидел мир во всех красках. История его деда, рассказанная возлюбленной, зажглась огнем в сердце Петра. Ему стало тепло и уютно. Как будто на колени вспрыгнул толстый мохнатый кот и замурчал. В носу защипало. Петр подумал о бабушке, состарившейся со своей несчастной любовью, которая висела на шее обломком дирижабля. Бабушке, которая так и не вышла замуж. Ему стало жаль ее.

Когда Петр был маленьким, он как-то спросил у деда:

– А ты любил кого-то больше, чем прабабушку?

– Любил. Одну красавицу с отрезанными косичками, – сказал тот, чем ужасно расстроил маленького Петю.

Тогда ему показалось обидным, что прадед любил кого-то, кроме прабабки. Детям нельзя говорить таких вещей, дети не воспринимают полутонов.

Петр решил рассказать об этом разговоре Владлене. Пусть порадуется.

– Быть настолько близким друг другу, что слышать любимого на расстоянии. Ловить, как радиосигнал. Думаешь, так бывает? – спросила Маруся.

Она стояла совсем рядом, хрупкая и невероятно красивая. Еще более милая от того, что своей красоты не осознавала. Чем-то напоминающая молодую Владлену. Сама, словно источник света. Беззащитная, как голая лампочка под потолком.

– Бывает, – сказал Петр. – Видишь человека впервые и понимаешь, что вы одной крови. Ветер дует в лицо, теплоход бежит по реке, а вы сливаетесь воедино, – прошептал он и притянул ее к себе.

Он помнил Марусю. Разумеется, он помнил ее, как нельзя забыть ослепившее тебя солнце. Петр оказался в том круизе по работе, писал рекламную статью для одного издания. Им было фантастически хорошо вместе, а Маруся просто взяла и выбросила все это за борт ради какого-то идиота в дурацкой шапке. Они даже телефонами не обменялись! Петр был уязвлен и при встрече решил не подавать виду, что знает ее.

Платон был в мастерской, и они отправились в спальню. Петру было хорошо с ней и в этот раз. Тепло, как на солнце. И, как теплое солнце, Маруся усиливала желание. Они все занимались любовью, Петр никак не мог остановиться. С каждым разом он все больше отпускал себя и наполнялся легкостью. И, как на солнцепеке, все никак не мог разлепить глаза. Перед глазами крутилась огромная воздушная рыба – дирижабль. Желание обжигало огненными всполохами, выжигало мысли. Перед глазами возникли туманная лесная дорога и ослепляющий свет фар грузовика. Возникли и исчезли. Чернота в душе отступала, побежденная светом.

С потолка кухни Маруси свисала лампочка на проводе, без люстры. Каждый человек производит сто пятьдесят ватт энергии в час. Как электрическая лампочка. Почему же светят лишь немногие?