ЭТАП ВТОРОЙ

КУРЯЩИЙ ЯЩИК

Затем отполированную медную пластину, покрытую серебром, помещают в специальный ящик под названием «fuming box» (курящий ящик), с лоханкой внутри, в которую заливают йод. Йод разъедает серебро, и в результате химической реакции на поверхности пластины образуется соль йодид серебра. Из курящего ящика извлекают пластину, готовую к съемке.

Я продолжаю воссоздавать технологию производства серебряного дагерротипа, полученную от моего отца, для потомков. Я нагреваю пластину феном для волос. Фен принадлежит моей маме. Брать фен запрещено, но мой отец всегда использовал именно этот фен для нагревания пластины, значит, буду использовать и я, потому что я его ученик.

Курящий ящик – это метафора. Анна Витальевна учила меня их понимать. Слово «курящий» употребляется в переносном смысле, ведь ящик не может курить. Если резко открыть крышку, от йода поднимается фиолетовый дым. Отец называл его «фиолетовый волшебник». Есть риск отравиться парами, но я знаком с техникой безопасности.

Я знаю технологию и всегда ее соблюдаю, но мои дагерротипы хуже, чем у папы. В дагерротипах многое зависит от камеры. И от объектива. Объектив – это душа камеры. Так говорил мой отец. Тем самым мне нужен новый объектив. Объектив в такой камере аналоговый, каких не производят с семидесятых годов прошлого века. У коллекционеров он стоит десять тысяч долларов, но достать можно за двести тысяч рублей.

Во времена Дагера аппарат стоил семь лошадей. Семь лошадей достать сложно, а вот деньги легко заработать. Я могу подрабатывать на почте или официантом, разносить заказы как курьер или кормить животных в цирке. Однажды мы были в цирке с мамой, мне понравились собаки. Они ходили на задних лапах и носили одежду. Собаки не должны одеваться как люди, но мама сказала, это потому, что они дрессированные. В цирке было слишком громко, я зажал уши руками, и мы ушли после третьего номера. Думаю, подработка в цирке не самая лучшая идея.

Маруся спускалась по широким ступеням гулкого подъезда. В старинном доме не было лифта, зато разомнешься лишний раз – бесплатный фитнес. Маруся преодолела последний лестничный пролет, открыла тяжелую дверь на пружине и побежала со всех ног. Она слетела со ступенек подъезда, когда дверь громогласно хлопнула у нее за спиной. Эта привычка осталась с детства. Теперь в их подъезде имелась еще и дверь с кодовым замком, но ее редко закрывали. Старушки охраняли дом лучше всех засовов.

На улице ее ослепило весеннее солнце, и она впитывала его лучи, наполняясь светом. На одной из скамеек у палисадника в карауле одиноко сидела старушка. Маруся помахала ей рукой и заметила Лию. В легком пальто, хрупкая, с царственной осанкой, она была балериной, танцевала в кордебалете Большого театра. Лия жила в доме-близнеце, стоявшем напротив.

Марусе тогда было лет шесть, они с подружками заходили к маме Лии и спрашивали: «А Лия выйдет?» Это было особенно смешно, потому что Лие тогда исполнилось три месяца. Папа Лии спускал коляску с младенцем, и девочки катали ее по двору, по очереди держась за блестящую ручку. Однажды Лия не смогла «выйти». Ее подружки не расстроились: «А тогда можно мы возьмем только коляску?» Коляска однажды должна появиться в жизни каждой женщины, остальное детали.

– Маруся, какая удача! Я как раз хотела подняться к тебе. На днях к нам заходил Платон. Он стал такой взрослый и красавец! Он предложил нам сходить в магазин за продуктами в качестве курьера. Сказал, ему нужно двести тысяч, чтобы купить какой-то объектив для фотоаппарата.

– Камеры для дагерротипов, – сказала Маруся, заливаясь краской. – Лия, ты извини… Сколько ты заплатила? Я все отдам.

– Ничего, я понимаю, – замахала руками Лия. – Подросткам вечно нужны деньги. Я тут подумала… Ты же знаешь нашу бабушку?

– Владлену Степановну?

Самая старшая из батареи старушек, ей было лет сто, не меньше! Во времена Марусиного детства поговаривали, что она ведьма. Чего только люди не скажут! Маруся припоминала, что Владлена Степановна доводилась Лие троюродной бабушкой и доживала свой век в их семье.

Лия поправила собранные в пучок волосы.

– Не мог бы Платон дважды в неделю приходить к нам, чтобы ее послушать?

– Она играет на фортепьяно?! – удивилась Маруся.

– Ты понимаешь, у меня театр, муж, сыновья из троек не вылезают. Прихожу домой – голова кипит, а тут она. Ходит за мной по пятам и рассказывает.

– Что рассказывает?

– Свою жизнь. Причем я все эти истории ее знаю. Вроде и обидеть бабушку боюсь, но нет сил слушать все это в сто пятый раз. Я буду платить двести рублей за два часа. Столько просил Платон за доставку продуктов.

– Подожди, я правильно тебя поняла? Ты платишь, чтобы кто-то послушал твою бабушку?

Маруся нашла глазами старушку, притулившуюся на лавочке. Маленькая, в болоньевом плаще, ее ноги в больших сапогах не доставали до земли. Сидит на скамейке одна-одинешенька. Скоро они совсем исчезнут и кто тогда будет присматривать за этим двором и миром, который окончательно сошел с ума?

Я нашел работу слушателем бабушки. Мне платят четыреста рублей в неделю. Это значит, я смогу купить объектив для камеры через пятьсот недель, или девять с половиной лет.

Ее комната выглядела, как дом мертвого писателя. Это была квартира-музей, куда мы ходили с классом два года назад, в апреле 2023-го. И пахло у бабушки так же. Мне понравился граммофон, старинный, с блестящим рупором и пластинкой. Я люблю музыку.

На стене висело два портрета: блондинки и парня в гогглах, как в фантастических фильмах, и плакат, на котором изображался дирижабль в небе. А внизу подпись «Даешь дирижабль „Клим Ворошилов“». Я знаю дирижабли, потому что Артем все время их лепит.

Я сказал:

– Круто.

Ее кожа была тонкая, вся в морщинках и пигментных пятнах. Я впервые видел такую кожу у человека. С другой стороны, у собак вообще кожа покрыта шерстью, но это не мешает им быть милыми. Самые милые самоедские лайки. Я не могу ее завести, потому что у мамы аллергия.

Бабушка сидела в кресле и курила. Мама не любит, когда курят. Она говорит, от курильщиков плохо пахнет, и у них бывает рак легких. Папа курил, но умер не от рака легких, а от инсульта. Тем самым это неправда. Мне нравился папин запах. К тому же дым напоминает мой курящий ящик.

Я сказал:

– Что это ты выдумываешь? Да ты в своем уме? Не знаю. Должно быть, в чужом.

Она спросила:

– Любишь «Алису в Стране чудес»?

Старушка узнала цитату. Мне это тоже понравилось.

Я сказал:

– Сколько вам лет?

– Сто четыре.

Я сказал:

– Почему вы еще живы? Бабушка Артема сдохла, хотя ей было восемьдесят пять.

Она выпустила колечко сизого дыма изо рта и подняла указательный палец, верхняя фаланга которого смотрела вбок.

– Я предупреждена о твоих фокусах. Аутизм или что там? Сколько тебе платят за нашу встречу?

Я сказал:

– Двести рублей за два часа.

– Хочешь получить свои деньги? Тогда сиди и помалкивай. Будь примерным слушателем.

Я мечтал получить свои деньги, потому что мне был нужен новый объектив. Я хотел быть хорошим слушателем бабушки.

Я сел и выложил свой телефон на стол.

– Это весьма занимательная история, так что можешь записать ее на свой телефон, – сказала она. – Ты ведь поэтому достал его?

Я достал телефон, потому что так делали в сериале про Шерлока Холмса.

Я сказал:

– У меня в телефоне есть диктофон, но он только для важных записей. Вы еще можете что-нибудь припомнить?

Так говорили в моем сериале.

– Несмотря на свой возраст, я пока еще в своем уме, а не в чужом.

Она снова выпустила дым, как гусеница из «Алисы» в фильме.

– Мое детство проходило в этом доме, в этой самой квартире. В те годы она была коммунальной. В коридоре громоздились тазы, стоял сундук, ездил мальчик на велосипеде. Я жила со своей мамой и сестрой. Мама работала ткачихой на «Трехгорной мануфактуре» и очень гордилась революционным прошлым этой фабрики, эдакая женщина в красной косынке с обложки «Работницы» тридцатых годов. Идейная была. Она и назвала меня Владленой в честь Владимира Ленина, а бабка взяла, да и покрестила тайком от нее. Перед смертью только призналась. Вот она, жизнь, – качала головой старушка. – Я пошла по ее стопам и училась в текстильном институте.

Я сказал:

– Надя училась на текстильном отделении в колледже. А сейчас работает в художественной мастерской.

– А ты, наверное, в нее влюблен?

Я сказал:

– Влюблен. Но не я, а Костя. Я не эксперт в любви, я эксперт в дагерротипах.

– Костя – красивое имя. – Она отложила свой мундштук. – Его звали Петр, и он жил в той же квартире, у нас была общая стенка. Мы перестукивались, имелся даже шифр, известный лишь двоим. Потом мы и письма друг другу писали, зашифрованные, как в «Пляшущих человечках».

– Артура Конан Дойля? – спросил я.

– А ты начитанный парень, молодец.

Я сказал:

– Я читал «Знак четырех», «Этюд в багровых тонах», «Собака Баскервилей», «Долина страха», «Пестрая лента», «Последнее дело Холмса», «Пляшущие человечки»…

Она ответила:

– Петр был старше на десять лет и не обращал на меня ровно никакого внимания. Еще бы! Девицы ему проходу не давали. Их в дверь, они в окно! Глаза такие синие, что в них больно смотреть, красавец, конструктор дирижаблей и аэронавт. Да вон его фотография. – Она махнула рукой. – А меня он называл пионеркой в лучшем случае, а так соплячкой, подчеркивая нашу разницу в возрасте. Это было обидно до слез, ведь мне уже исполнилось шестнадцать лет.

Дирижаблестроительный завод построили в Долгопрудном в тридцать первом году. Дело это для советского человека было новое. Консультантом пригласили итальянца Сильвио Аматти, известного конструктора, аэронавта и коммуниста. Сильвио полюбил Москву, Советский Союз и даже выучил русский. Говорил вполне сносно. Вот что значит талантливый человек! Они с Петром стали друзьями. Если появлялись вместе в парке культуры или на катке, пленных не брали, убивали наповал. Бедные девушки!

И она засмеялась, но тихо. Я не люблю, когда оглушают смехом. Я не понял, почему старушка Владлена Степановна смеялась. Ведь девушки бедные, разве это смешно?

– В тот вечер они отмечали спасение пионеров. Дирижабль совершал агитполет над Славинском, с борта судна разбрасывались листовки. Петр, командир судна, не дождался крепления дирижабля на ночную стоянку и покинул борт. А тем временем на дирижабль проникла группа любопытных школьников, которым очень хотелось рассмотреть судно изнутри! Погода испортилась. Порывом сильного ветра дирижабль унесло. Дети остались на борту. Петр чудом ухватился за гайдропы – тросы, за которые крепится дирижабль. На высоте сто двадцать метров он сумел попасть в гондолу и запустить двигатель! Герой!

Я посмотрел на плакат «Даешь дирижабль „Клим Ворошилов“» на стене.

– Какими были дирижабли?

– Красавцы воздушные змеи! Проводили до двадцати часов воздухе!

Она стала кашлять, взяла стакан со столика возле кресла и сделала из него глоток.

– Пионеры были спасены. Дирижабль вернулся в Долгопрудный. Мы накрыли стол, который начинался в комнате Петра и его мамы, а заканчивался возле дивана Ивановых. Поднимали тосты за Петра, за Сильвио, который тоже присутствовал. Мы с Петром сидели рядом. Он поглядывал на меня, говорил: «Глупые пионеры» и дергал за косу. Косы у меня в те годы были, как твоя рука, и это только одна! Меня это ужасно огорчало! Когда гости разошлись, я долго плакала, а потом взяла портняжные ножницы и обрезала свои чудесные косы. Распустила волосы и легла спать. Я страдала лунатизмом, ходила во сне.

Я сказал:

– Ходить во сне нельзя.

Она замахала руками, как будто я был мухой.

– Это такая особенность, которая иногда бывает даже у обычных детей. Типа твоего аутизма, я думаю. Я пришла на кухню в ночной рубашке. На коммунальной кухне тогда стояло множество столов, по числу семей, проживавших в квартире. Под потолком сушилось белье. За одним из столов расположился засидевшийся в гостях Сильвио.

В окно светила луна, все было залито лунным светом. Я сказала: «Тут всюду молоко». Сильвио удивился: «Где молоко? Какое молоко, девочка? Наверное, я еще плохо понимаю по-русски». Я стала падать, а итальянец подхватил меня на руки. И надо ж такому случиться, что в этот самый момент на кухню вошел Петр! Ему насплетничала бабка Агафья, жутко противная тетка, наша соседка, что я на кухне с итальянцем наедине. Как же он разозлился! Стал кричать, и я тут же проснулась. «Как тебе не стыдно? На кухне в такой час, в таком виде! А ты тоже хорош! Тут тебе не Рим!» Приревновал меня. Петр влюбился в меня! Вот что.

Я спросил:

– Что значит приревновал?

– Не знаешь, что значит ревность? А ты счастливый! – И она снова тихо рассмеялась. – Когда любишь, хочешь, чтобы человек принадлежал только тебе. Гулял с тобой, ходил в кино с тобой, и главное. – она снова подняла вверх свой кривой палец. – Чтобы другой не видел этого человека в ночной рубашке, понимаешь?

Я сказал:

– Нет. Человек не может кому-то принадлежать, ведь это не собака и не велосипед.

– Влюбишься – поймешь. После этого случая Петр сказал, что раз я такая взрослая, что отрезала косы, он сам будет за мной присматривать. Водить в кино, на каток и вообще заниматься моим воспитанием. Мы стали с ним встречаться. Петр дал интервью газете «Правда»: рассказал о дирижаблях, спасении любопытных пионеров. А еще он упомянул о том, что взял шефство над своей соседкой Владленой, которая росла без отца. Это прочитали все! Правда, в этой статье он назвал меня несмышленой пионеркой. А ведь я давно была комсомолкой и взрослой. Как я плакала!

А Сильвио положил на меня глаз! Заходил в гости и все чаще, когда Петра не оказывалось дома. Он рассказывал про Рим, откуда был родом. Вечный город солнца, в котором растут пинии – прекрасные деревья, ростом до самого неба. Он говорил: «Владлена, Петр питает к тебе страсть, а страсть, как огонь, имеет свойство потухать. В итальянском языке есть такое выражение „волер бене“. Дословно, хотеть хорошо. Это значит, что ты относишься к человеку так, что у тебя нет никого ближе и дороже него. Страсть проходит, а это чувство живет всю жизнь». Сильвио считал, что Петр мне не подходит. Мне нужен тот, кто будет меня «волер бене».

Она набрала воздух и шумно его выпустила.

– Неужели ты никогда не влюблялся? Это странно, ведь ты весьма симпатичный юноша.

Она извлекла карты невесть откуда, как настоящий фокусник! Мне это ужасно понравилось. Правда, карты были не такими, как мои. Большие и потертые, с яркими картинками.

Я сказал:

– Что это за карты?

Она сказала:

– Таро.

Старушка Владлена Степановна разложила Таро на журнальном столике. На одной из карт был изображен кубок, из которого лилась вода, а на другой мужчина и женщина, которые скрестили кубки.

– Тебя ждет любовь! Это будет девушка, которая скрывает лицо. Никто не знает, какая она на самом деле. – Она взяла со стола карту с кубком и стукнула по ней кончиком пальца. – Любовь, как вода. Если есть любовь, на планете есть жизнь. Люди влюблялись сто лет назад, влюбляются сейчас. Влюбляются и в пятнадцать, и в тридцать.

Она снова стала кашлять и выпила воды.

– Ладно, для первого раза довольно, что-то я устала.

Старушка Владлена сказала, что устала, но все равно продолжала говорить:

– Я копчу небо больше века, Господь никак не хочет меня прибирать. Зачем-то держит меня на этом свете. Я чувствую, что должна рассказать это кому-то, понимаешь? Снять груз с души, словно балласт, который надо сбросить, чтобы отправиться в мир иной. Бабушкам всегда есть что рассказать. Только их никто не хочет слушать.

В субботу был день стирки. Своей машинки у них не было, мама носила белье к Марусе. В этот раз его скопилось много – в одной сумке не унесешь, и Амина пошла вместе с мамой. Маруся жила через дорогу, в сталинских домах с вазами. Этот район в народе прозвали «Царское село», потому что в советское время там давали квартиры писателям и всяким шишкам. Маруся разрешала стирать в своей машинке, помогала матери деньгами. Иногда дарила Амине одежду. Платья были почти новыми. Амина росла быстро. Матери лишний раз деньги не тратить за счастье, а Амину бесило. Особенно если Маруся отдавала вещи своего сына Платона. Это уж совсем беспредел. Да и вообще, чужое Амине ни к чему. Шить она и сама умела. У Амины имелась швейная машинка, и вообще она мечтала стать модельером, как Коко Шанель.

Увидев Амину, Маруся всплеснула руками:

– У тебя короткая стрижка? Новый имидж? Тебе идет.

– Да ну, – отмахнулась мать. – Обстриглась под ночной горшок, дурында. А какие волосы были!

Маруся достала из холодильника и нарезала шоколадный торт, разлила вино по бокалам. Мать выпила, морда у нее стала красная. Мать стала вспоминать молодость и как с отцом познакомились.

– Умар – ингуш. Он тогда был студентом, жил в общаге, – вещала мать с бокалом в руке. – А в общаге было кафе. Я там работала официанткой. Я тогда ничего такая была, третий сорт – не брак. Он с друзьями поспорил, что сможет со мной познакомиться. На то, что флаг Ингушетии на Красной площади повесит. Ржач… Стали встречаться, а через два месяца я забеременела. Когда узнала, пошла и купила пинетки, голубые с кисточками. А он говорит, пятый курс, мать не переживет, у нее сердце слабое. В общем, отправил на аборт. До сих пор помню, как перед дверью стояла в этот самый абортарий. Дверь открывается, и тетку на коляске вывозят, значит, после процедуры. Она недовольная: «Где мои тапки?» – у медсестры спрашивает. «У тебя только что душу из живота вынули, а она тапки…» Ушла я оттуда. Говорю, делай со мной, что хочешь. Режь, руби на куски. Рожать буду. Приехала мать его в Москву. Говорит, так наши девушки не делают. В подоле не приносят до бракосочетания, значит. И вообще, мы русскую не хотели, мы ему невесту выберем из своих. А я его еще и старше на пять лет. В общем, жениться мать не разрешила. Но женщина душевная. Платье подарила мне на беременность, черное. У них там черный самый модный цвет. Семьи большие, умрет кто-то в нем – и на похороны можно. Практично.

Родилась Амина, в честь матери Пророка. Голубые пинетки не в кассу оказались. Дядька мой шутил: что девка по камышам, что пацан по лагерям – какая разница? Но Умар сына хотел. Руку он на меня первый раз поднял, когда Амине месяца два было. Друзья его стали вдруг на меня засматриваться. Это так всегда. То нет никого, а то в дверях попередушились. А у Умара кровь горячая. Все время с синяками ходила. Помню, как-то мы в Турцию поехали, мамка моя с Аминой оставалась, так он меня там из гостиницы со второго этажа выкинул, представляешь? Я на подоконнике сидела и красилась, чтоб это… на ужин идти. Он подошел, обнял меня, погладил по волосам, поцеловал взасос, а потом как толкнет! Я и улетела. Хорошо, под окном пальмы росли. Царапины и вывих. Я, как кошка, на четыре лапы. Отдыхающих только напугала. Ржач. Оказывается, он к мужику на пляже приревновал. А ему долго, что ли? Приснится чего, и оплеуха готова, получите распишитесь.

Маруся подлила Олесе вина.

А потом ему родственники жену подыскали из своих, как обещали. Он сначала еще захаживал. К дочке. Сейчас ходит редко. Обещает квартиру нам купить, мы же в «однушке». Дай ему Бог здоровья!

Амина демонстративно встала из-за стола и пошла в ванную. Она слышала, как Маруся говорит матери:

– Олеся, ты не должна позволять ему поднимать на себя руку. Тем более на глазах у дочери. Думаешь, ты квартиру ей в наследство оставишь? Ты ей оставишь негативный семейный сценарий…

И так далее. Да что эта Маруся вообще в жизни понимает? У самой вон тоже мужа нету. А Амина может за себя постоять, не волнуйтесь!

Мать еще рассказывала что-то Марусе. Из ванной было слышно ее бормотание. Стиральная машинка гудела и вдруг замерла. Амина опустилась на корточки. У Маруси крутой аппарат, с кучей режимов. Не то что у них с мамой, и тот давно сломался. Амина вытащила постиранное и загрузила в барабан новую партию. Среди грязного белья была фиолетовая рубашка, которую подарил отец. Амина решила ее не носить, но уж больно цвет красивый. Она закрыла крышку и выбрала режим «тонкие ткани».

Мать врала, отец до сих пор захаживал. Дарил Амине подарки: золотую цепочку, куклу или рубашку. Мать готовила обед, потом они с отцом закрывались в комнате, а Амина шла погулять. В тот день родители поссорились. Когда Амина вернулась, у матери на скуле расплывался бланш. Фиолетовый, точно такого же цвета, как рубашка, которую подарил отец. На работу мать ушла зареванная, и у Амины все утро на душе скребли кошки.

Когда в школе она спускалась по лестнице, Витька Снегирев из параллельного ее приобнял: «Какая ты стала куколка!» Амина оттолкнула его со всей дури, у нее рука тяжелая. Витька и улетел с лестницы, чуть шею не сломал. Так ему и надо, не будет руки распускать.

Дома Амина стянула через голову платье и заткнула его на верхнюю полку, достала из шкафа джинсы и отцовскую рубашку. Переоделась. Амина была плоская, как доска. Раньше ее это расстраивало, но теперь даже понравилось. Она подошла к зеркалу и тряхнула головой. Волосы, шоколадные, густые, закрывали плечи, словно шелковое покрывало. У матери три волосины от перекиси остались, а косы у Амины в сестру отца. Амина гостила там позапрошлым летом. Ей нравилась прическа, которую тетка сооружала из своих роскошных волос. Амина достала из шкатулки все свои карманные деньги и подстриглась под мальчика в парикмахерской за углом. Кукол, подаренных отцом, она обстригла тоже.

Тонкие ткани.

Она развесила белье и решила вернуться. На кухню к матери и Марусе не хотела, но уж больно торт вкусный. Проходя мимо книжных стеллажей – столько книг Амина отродясь не видела, – Амина задержалась возле комнаты Платона.

Дверь была приоткрыта. Платон полировал очередной даг, ничего, кроме них, вокруг не замечал! Он склонился над тисками с закрепленной пластиной: высокий, Амина ему по плечо, одухотворенный. Удлиненные вьющиеся волосы спадали на лицо. Он никогда ее не лапал, как другие. Не лез с сальными шуточками и намеками. И никогда не смотрел в глаза, это казалось загадочным. Платон необычный. Амина решила зайти в гости, когда он будет один.

Она явилась через пару дней. Открыла тяжелую дверь подъезда, поднялась по широким лестницам, как в Доме творчества. Дверь открыл Платон. Взгляд его черных глаз коснулся ее лица лишь на мгновение:

– Сегодня не суббота.

– Я забыла у вас свою рубашку, а она мне нужна, – выпалила Амина заготовленную фразу.

– Приходи в субботу, потому что вы с женщиной Олесей стираете в субботу. – И он захлопнул дверь перед ее носом.

Амина тяжело дышала, заливаясь румянцем, физически ощущая свое уязвленное самолюбие. Ноги ее больше здесь не будет!

В следующую субботу она явилась вместо матери. Амина отказалась от чая, предложенного Марусей, загрузила вещи в барабан стиральной машинки и юркнула в комнату Платона.

Он сидел на кровати, тасуя колоду карт и не обращая на Амину ровно никакого внимания. Она прошлась по комнате и остановилась возле полки, на которой стояли дагерротипы пейзажи, портреты и тот самый портрет покойника, отца Платона, который больше всего ее впечатлял.

– Сделаешь мой портрет? – с вызовом спросила Амина.

Он снова взглянул на нее всего на одну секунду и отвел взгляд.

– Нет.

– Почему?

– Чтобы сделать эту пластину, лист металла привезли из Швеции в две тысячи девятнадцатом году. В России лист разрезали на пластины шестнадцать на двадцать два сантиметра и покрыли тонким слоем серебра. Пластина очень ценная. Я не могу растрачивать ее на всякую ерунду.

Помолчали.

– Ты круто обращаешься с картами. Хочешь заработать?

Платон замер.

– Мне нужно двести тысяч, чтобы купить новый объектив.

– Мы могли бы показывать карточные фокусы за деньги, – небрежно бросила Амина, чувствуя, что мяч на ее стороне. – Можно неплохо подняться, если повезет.

– Я мальчик, который приносит счастье, мне везет. Когда?

– Во вторник. Нет, лучше в среду, мне так удобно.

В условленное время они встретились возле подъезда Платона. Он открыл карту в своем смартфоне.

Амина удивилась: это его район, который он знает, как свои пять пальцев, но Платон все равно шел по смартфону, как по компасу. Амину это ужасно смешило. В тот день ее вообще все смешило и ослепляло весеннее солнце.

Перешли дорогу, и Платон остановился как вкопанный.

– Я не могу идти через гаражи.

– Почему?

– Это запрещено.

Это было гиблое место, опасное до жути. Там тусили хулиганы. Раньше Амина и сама всегда обходила его стороной.

Она вскинула брови:

– Тебе не нужны деньги?

Когда шли мимо «заброшки», она замедлила шаг.

– Мне надо покурить, – деловито сообщила Амина и извлекла из кармана пачку сигарет.

– Угощайся.

Платон затянулся и стал жутко кашлять. Амина вдохнула горький дым, и ее чуть не вырвало. Как и Платон, она курила впервые. Ничего, Коко Шанель тоже нелегко приходилось.