Большие снега растаяли и утекли ручьями, обнажив черную влажную землю. Небо сбросило низкие серые облака, словно тяжелую робу, и стало высоким и прозрачным. Пришла весна.

В четырнадцать тридцать я продолжал движение от школы к метро. Чтобы попасть к метро, нужно пересечь школьный двор, выйти на аллею. Пройти двадцать шесть шагов и повернуть направо на бульвар. Проделаешь еще девяносто два шага и выйдешь к метро. Тем самым от школьных ступенек до входа в метро ровно сто восемнадцать шагов. Чтобы передвигаться по городу, я использую приложение в мобильном телефоне. Там имеется также и карта метро. В смартфонах тоже есть что-то полезное.

В пятнадцать тридцать я должен быть в мастерской. Географические координаты мастерской в моем приложении: 55.820337, 37.618369. Первая цифра обозначает северную широту, а вторая восточную долготу. В навигаторе широта и долгота используются для точного определения местоположения. Широта измеряет расстояние от экватора, а долгота от нулевого меридиана.

Я хожу в мастерскую четыре раза в неделю на три часа. Тем самым я учусь профессии художника. Папа говорил, иметь профессию в руках очень важно. Папа говорил, чтобы быть художником, не надо идти в колледж и тратить на это три года своей жизни. И даже в школе есть много бесполезных предметов. Мама говорит, школа очень важна, потому что мне нужна социализация. После школы надо поступить в колледж.

Ненавижу школу. Там сплошные рабы общества потребления, помешанные на своих смартфонах. Они переплачивают за телефон больше его реальной стоимости. Ненавижу рабов общества потребления. В пятом классе была одна игра. Все в нее играли. У меня был телефон, на который нельзя ее установить. Меня обсмеивали. Мама подарила мне айпад, я все игры поставил, и со мной стали дружить. Потом папа, самый гениальный художник в России, посвятил меня в тайну дагерротипа и его создателя, Луи Дагера, отца современной фотографической цивилизации. Я стал презирать рабов общества потребления с их айпадами и остался в одиночестве.

Когда я прошел по аллее одиннадцать шагов, я заметил Абрикоса с друзьями, направляющихся мне навстречу. Абрикос – типичный раб общества потребления. У него очень дорогой смартфон, моя мама или Инга должны работать не один месяц, чтобы купить такой. Абрикос одевается как пижон. Мой отец, гениальный художник, презирал пижонов.

– Кто это у нас такой особенный? Кто это залип в своем телефончике? Смотри, не упади!

Меня сокрушил удар в плечо. Я сжал мобильный в руке. Если он выпадет и разобьется, это будет катастрофа! Я не доберусь до метро, ведь я не смогу использовать свое приложение, тем самым не попаду в мастерскую. А я должен посещать мастерскую четыре раза в неделю. Такие правила.

– Как затрясся, смотри в обморок не упади, девочка, – сказал тупой раб общества потребления Абрикос.

Между прочим, у него совсем другое имя. Это имя Аркадий Кузьмин. Почему Абрикос? Я не люблю абрикосы. Я не ем ничего оранжевого.

– Оставь его. Доставать таких, как он, кринж, – сказала Аллочка.

Аллочка – подружка Абрикоса, тем самым она считает себя крутой. Фотографируется с утиными губами и выкладывает в социальные сети. Я не люблю социальные сети. Я редко пользуюсь ими, хотя и имею аккаунты. Если кто-то пишет мне, я удаляю переписку. Постоянно чищу диалоги, чтобы не оставлять следов, как в сериале о Шерлоке Холмсе.

Я хотел продолжить свой путь, но никак не мог этого сделать, потому что дорогу мне преграждал Абрикос и двое его друзей. Один из них был нормальным парнем, и мы бы поладили. Я мог бы обогнуть Абрикоса и его друзей, пройдя через палисадник, но тогда я бы испачкал ботинки в грязи. К тому же в моем приложении указан именно этот маршрут к метро. Изменять его нельзя. Тем самым я стоял на месте.

– Только ради тебя, – сказал Абрикос Аллочке, отступая на шаг.

Аллочка обняла Абрикоса за шею.

Я сказал:

– У него есть другая подружка. Он тебя обманывает. Они целовались второго марта на большой перемене возле спортивного зала.

Аллочка спросила у Абрикоса:

– Это правда?

А потом спросила у меня:

– Как она выглядит?

– Как рабыня общества потребления. Похожа на тебя.

Аллочка закричала:

– Гад!

Я зажал уши руками. Я не люблю, когда кричат.

– Кому ты веришь? У него же в голове шариков не хватает. Что он вообще мог видеть?

Аллочка оттолкнула Абрикоса довольно сильно – я подумал, из-за этого у нее могут быть крупные неприятности: она получит удар в плечо, тем самым с ее массой тела вряд ли устоит на ногах, – и побежала к школе.

Друг Абрикоса спросил:

– Зачем ты это сделал? Жить надоело?

– Обманывать других людей нельзя, это неправильно.

Абрикос сказал:

– Ты мне за это заплатишь, дебидж! Ты на этом свете не жилец. Ты всем только мешаешь. Твои кишки будут намотаны на ручку спортивного зала.

И они ушли прямо через палисадник, цепляя грязь на ботинки.

Я поставил запись на паузу. Намотать кишки на ручку спортивного зала – это метафора или что-то типа того. Анна Витальевна учила меня их понимать. Тем самым Абрикос употребил это выражение в переносном смысле.

Я нажал перемотку, а потом на кнопку «плей»:

«Ты мне за это заплатишь, дебидж. Ты на этом свете не жилец. Ты всем только мешаешь. Твои кишки будут намотаны на ручку спортивного зала».

Я записал угрозу Абрикоса на диктофон в своем телефоне, возможно, мне придется обратиться в полицию. Так на моем месте поступил бы Шерлок Холмс, если бы в его времена существовали диктофоны. Я обожаю Шерлока и современный сериал о нем. В этом сериале у Холмса есть компьютер, он передвигается в автомобиле и использует метод дедукции на рабах общества потребления.

Художественная мастерская, в которой занимался Марусин сын, была одной из немногих в Москве, где трудоустраивали людей с РАС. Ребята с особенностями работали там под руководством наставников, художников и педагогов. Пристроить Платона на стажировку помогла Инга, наставница мастерской и подруга Семена. Маруся была благодарна за это покойному мужу, хоть какая-то от него, да польза. Платон посещал мастерскую несколько раз в неделю и мог бы после окончания колледжа вернуться туда на работу.

Все ребята с РАС, которые трудились в мастерских, окончили отделение колледжа для людей с особенностями. Маруся мечтала, чтобы сын поступил в колледж для обычных ребят, как когда-то хотела, чтобы Платон пошел в обычную школу. Маруся считала, Платона надо социализировать, чтобы он тянулся за другими и, в конце концов, нашел свое место в обществе. В школу Платона брать не хотели, потом пытались отчислить. Маруся просила учителя не обращать внимания на оценки. По классу не бегает, вести урок не мешает, и ладно. Первый учитель Платона была женщиной старой закалки, считала, что для таких, как он, существуют специальные школы. Учитель вышла на пенсию, и на ее место пришла молодая коллега, которая нашла ключик к сердцу особенного ученика. Называла его «мой помощник». С ребятами было сложнее. Платон казался им странным. Дети не любят тех, кто отличается, бывают жестокими. Платона обижали, тыкали ручками и даже били. В конце концов, дети оставили его в покое, но Платон отгородился от всех невидимой стеной. Завести друзей в школе ему так и не удалось.

На прошлой неделе у Платона был день рождения, и Маруся ехала сегодня в мастерскую с тортиками, чтобы устроить чаепитие.

В окна просторной комнаты с большим рабочим столом в центре рвалось предзакатное солнце, на полу лежали световые окошки. На подоконнике и на полках громоздились глиняные коты, вазы, горшки и их фрагменты. Из соседней комнаты, где находилась печь для обжига, тянуло запахом теплой глины. Вокруг стола работали несколько художников в фартуках. В вазах стояли кисти, инструменты для резки глины. В детстве Маруся ходила в художественную школу, там царила похожая атмосфера. Много света, много воздуха. Каждый занят своим делом, при этом в любой момент можно вынырнуть из волшебного мира творчества, чтобы перекинуться парой слов с коллегами, и снова, словно под пуховое одеяло, нырнуть в свою вазу, кота, ключницу да бог знает что еще! Смысл даже не в результате, а в самом процессе. Хотя, возможно, так только у Маруси?

Фишкой мастерской были домики. Довольно натуралистичные сталинские высотки, «хрущевки», многоэтажки, такие, какими их видишь из окон верхних этажей. Подсвечники-домики, вазы, карандашницы в виде домиков. Инга говорила, домик – это красиво. Домик – это тепло. Это законченная вещь, и ее многие могут сделать. К тому же в ней видно авторство. Все они разные. По каждому домику можно понять, кто его делал.

Маруся сразу нашла глазами сына, который раскатывал скалкой глину: в мастерской он выполнял пока в основном техническую работу. Платон быстро посмотрел на нее, на какую-то счастливую секунду их глаза встретились, и он снова опустил взгляд. Как и всегда, Маруся в этот момент испытала разочарование.

По мастерской ходила Инга, блондинка с модной асимметричной стрижкой и серьезными серыми глазами. Даже когда она улыбалась, взгляд оставался пристальным, она была строгой наставницей.

Инга остановилась возле Артема. Она разметила раскатанный пласт глины под карандашницу в виде домика, который тому требовалось собрать.

– Артем, какая это стена?

– Большая.

– Фасадная, правильно. А это?

– Это пол, это перегородка.

– Режь, пожалуйста, по линейке, Артем, хоть и есть разметка, – велела Инга.

Маруся улыбнулась ей.

– Какая красота!

– Есть еще авторские штампики для окон, – похвасталась художница.

На рабочем столе рядом с размеченным пластом глины лежала расческа. Артем взял ее со стола и причесал свои чуть удлиненные светлые волосы.

– Какая хорошая у вас мастерская, Артем, – обратилась к нему Маруся.

– Бабушка написала письмо президенту, и открыли эту мастерскую, – сообщил Артем и положил расческу на стол рядом с линейкой. – В прошлом году бабушка сдохла.

– Зачем так говорить? – отозвалась Инга. – Это нехорошо.

– О людях так не говорят, – согласился Артем. – Бабушка была хорошая.

Артему тридцать два года, у него РАС. Артем – провокатор, впрочем, у Инги на этот счет имелась целая теория: аутичному человеку трудно испытывать свои эмоции. Эмоциональная реакция другого дает ему что-то такое, чего человек с аутизмом лишен. Отрицательная реакция, к сожалению, намного сильнее положительной. Редко бывает, чтобы кто-то закричал от радости. А вот добиться, чтобы человек возмутился: «Так нельзя говорить о своей покойной бабушке, которая тебя воспитывала и очень любила!» – гораздо проще. И Артем этим пользовался. Маруся была не согласна с Ингой. Она считала, люди с РАС испытывают те же эмоции, что и все, просто у аутичных ребят проблемы с их выражением.

Артем окончил керамическое отделение колледжа для людей с особенностями и, поступив работать в мастерскую, лепил только дирижабли. Он был из Долгопрудного, это символ города. Не соглашался переключаться на другие вещи. Костя, другой сотрудник мастерской с РАС, лепил только слонов и котов. Для аутичного человека трудно уходить от своих стереотипов. Наставники говорили Артему: «Вот дирижабль, а что под ним? Деревья, дома». Так постепенно удалось и другие предметы вытащить на первый план, а дирижабль остался на заднем.

Артем отрезал специальным инструментом первую стену, стянул расческу со стола и снова причесался.

– Можем сделать перерыв через пятнадцать минут, – сказала Инга.

Маруся кивнула и отправилась с тортиками на кухню ставить чайник.

Просторная кухня мастерской напоминала гостиную. Книги на полках, фортепьяно у окна, неизменные «домики» на подоконнике. Мастерская участвовала в выставках в Пушкинском и на Винзаводе. Домики продавались в магазинах и на ярмарках, но на полках их все равно развелось великое множество.

Собрались за большим столом. Маруся вставила в один из тортов свечи в виде цифр: единицу и пятерку. Платон задул свечи под всеобщие аплодисменты, отвернулся, достал из кармана свои карты и принялся тасовать колоду. Сидящий рядом пятилетний сын наставницы Анны, невероятно красивый мальчик со светлыми глазами по имени Януш, внимательно следил за его манипуляциями. Общение не было коньком Платона, как и не могло быть сильной стороной человека с синдромом Аспергера, но сегодня сын казался особенно погруженным в себя. Маруся поняла, Платон чем-то расстроен.

Разговор крутился вокруг ветки метро, которую скоро запустят. Артем интересовался всем, что связано с транспортом, Костя его в этом поддерживал. Инга говорила, если нужно узнать о новой развилке или какая станция метро закрыта, можно использовать ребят как поисковик.

Костя, парень с аутизмом тридцати лет, сидел рядом с Марусей. Темноволосый, высокий и симпатичный. Костю отчислили из музыкального училища из-за особенностей поведения. Все сидели, а он громко разговаривал, ходил по комнате, мешал другим заниматься. Можно понять.

Костя окончил отделение керамики и нашел себя в другой профессии. В мастерской он стал одним из основных художников. Занимался росписью ваз. Наносил авторский рисунок, который потом покрывался глазурью.

– Костя недавно вернулся из путешествия, – сообщила Инга. – Тебе понравилось в Калининграде?

– Я был в Калининграде, – отозвался Костя. – Был на Мальте, в Грузии, в Хорватии, в Узбекистане, в Чехии, в Испании, в Рыбинске, в Казани. Еще я был в Угличе, Мышкине, Ростове Великом. На Валааме, в Кижах.

– Где тебе понравилось больше всего? – спросила Маруся.

– Надя, моя девушка, – сказал Костя. – Мы познакомились, когда Наде было двенадцать, но потом встречались на ярмарках, в ЦЛП, в колледже. Вместе ездили в летний лагерь.

Наде двадцать девять. Маруся знала, что она никогда не ходила в школу. Только в ЦЛП, центр лечебной педагогики, где занимаются с особенными детьми. В мастерской Надя, как и Костя, делала роспись. Инга говорила, у Нади интересный рисунок, но слабая линия штрихами. Надя рисовала цветы. И сама была, как цветок, со светлыми прозрачными глазами, русоволосая, улыбчивая.

Надя и Костя держались за руки.

– Мы хотим пожениться, но нам негде жить, – заявил Костя. – Я живу в своей квартире, с папой и мамой, котом и кошкой. А Надя с ее мамой. Когда Платон задувал свечи, я загадал свое желание. Так можно? Я хочу, чтобы мы с Надей жили вместе.

– Конечно, можно, – улыбнулась Маруся. – Оно обязательно сбудется.

– Сыграешь нам сегодня? – предложила Инга.

Костя сел за инструмент, а Анна зажгла свечи в красивом подсвечнике. Благо в мастерской этого добра хватало.

– Так тренькать может каждый, – подал голос провокатор Артем.

Костя стал играть Моцарта, и в мастерскую пришла тишина. Моцарт говорил, что музыка – это тишина, которая живет между звуками. Марусе пришло в голову, что эта вещь в исполнении Кости звучит именно так, как ее задумал автор. Маленький Януш обнял маму и закрыл глаза. Душа наполнилась светлой грустью и проливалась слезами. Маруся смотрела на танцующий огонек свечи и думала о несовершенстве жизни. Она так любила своего мальчика, но не могла прорваться через чертополох стены, которую он воздвиг между ними. Костю отчислили из музыкального училища, потому что он ходил по аудитории, мешал другим студентам и нарушал дисциплину, но музыка Кости несла свет. Она была тем подлинным, чего так не хватает этому миру.

Костя играл, тени свечей плясали на выстроившихся на подоконнике в ряд домиках-фигурках сталинских многоэтажек, подсвечниках и карандашницах.

Ее старенький «джип» тащился в пробке по проспекту. Многоэтажки выстроились вдоль дороги в ряд. Десятки домиков. За окнами зажигались огни. Сотни огней, а может, тысячи. Маруся ощутила то самое сладостное сиротство, как человек, который смотрит на горящие светом окна с улицы. Одиночество в большом городе.

– Костя отличный музыкант. И художник прекрасный, – сказала она сидящему на соседнем кресле Платону.

– Костя не дебидж. У него точно хватает шариков, – отозвался сын.

– Мне кажется, вы бы поладили. Почему у тебя нет друзей в мастерской?

– Осмотическая диффузия.

Пробка рассосалась, и машина помчалась по проспекту.

– Тебя заставляет заниматься со мной чувство долга? Я тебе мешаю? – спросил Платон.

– Что ты, нет! – ахнула Маруся. – Я тебя очень люблю. Почему ты спросил, Платош?

– Почему ты спросил, Платош.

Это была детская привычка, давно проработанная и изжитая. Эхолалия, которой подвержены люди с аутизмом. Когда сын так делал сейчас, это значило, он не хочет говорить на эту тему.

Платон смотрел в окно, за которым в сумерках проплывали многоэтажки проспекта. О чем он думал? Если бы Маруся только могла прочитать в его голове?

Сегодня в мастерской я вылепил из глины человека и назвал его Мориарти. Я положил его вместе с другими домиками в коробку для обжига. Мориарти – это антагонист Шерлока Холмса. Он появляется в рассказе «Пустой дом», а также в «Долине ужасов», «Подрядчике из Норвуда», «Пропавшем регбисте», «Сиятельном клиенте». Я вылепил для Мориарти чемоданчик, потому что он профессор. Мориарти дебидж. Мориарти всем мешает, его кишки хотят намотать на ручку спортивного зала. Все хотят, чтобы он сдох, потому что ему надоело жить.

Мама говорит, желать смерти ближнему нельзя. То же говорил и священник в церкви на Большой Пироговской. Мы с мамой приходили туда три раза: в апреле двадцать второго, в сентябре двадцать второго и в апреле двадцать третьего, чтобы поставить свечи и послушать проповедь. Священник сказал, в храме Бог, но Бога я там не видел. Кроме священника, в храме были его помощники в черных одеждах, кричащий ребенок, бабушка, которая поругала маму за то, что она пришла в брюках. Пахло свечами и смолой, которую воскуривал священник. Когда мой папа обнимал меня перед сном, от него пахло так же.

Папа не верил в Бога, но носил крест, который считал своим талисманом. Он отдал его мне, и теперь этот крест ношу я. Не снимаю, даже когда принимаю ванну. Я люблю ванну, вода меня успокаивает.

Мы продолжали движение по проспекту Мира, наши координаты составляли 55.812332, 37.637919. Я смотрел на окна домов проспекта Мира. В девятиэтажном доме с четырьмя подъездами сто сорок четыре квартиры. Это как минимум сто сорок четыре человека. Сколько это самоедских лаек? Плюс один Мориарти, который всем мешает.

* * *

Маруся жила в старинном доме среди старинных книг и бесценных фолиантов и каким-то неведомым образом умудрилась и работу найти в том же стиле. Она трудилась в литературно-историческом журнале «Столица», которому было сто лет. Если бы существовало переселение душ, Маруся вполне могла бы работать в нем и в своей прошлой жизни.

Редакция располагалась в трех комнатах под крышей офисного здания. В здании было все: от магазинов карнавальных товаров и собачьего корма до туристического агентства и кафе на первом этаже, что, между прочим, оказалось весьма кстати, там сотрудники журнала обедали. Маруся работала младшим редактором: договаривалась об интервью для статей, рыла информацию в интернете и вообще была на подхвате. Журналист с ее дипломом и с ее стартом мог бы подыскать что-то получше. Зато свободный график, есть возможность подрабатывать корректором для одного издательства и, конечно, уделять больше времени Платону. Сын вырос и ездил по своим делам самостоятельно, но Маруся давно не бралась за перо и поставила крест на журналистской карьере. Ее все устраивало.

За соседним столом сидела Валерия, литературный редактор. Ей было чуть за сорок, Маруся на пять лет младше. На этом конкурентные преимущества, как говорил их рекламщик, заканчивались. Муж, занимающий руководящий пост, сын – победитель олимпиад. Валерия любила демонстрировать Марусе фото отпрыска с очередным дипломом, изображения своей дачи в Жаворонках, благо сидела редактор недалеко. Фото, разумеется, можно и переслать, но коллеге хотелось не только показать, но и поведать о своих альпийских горках и высоких баллах сына на весь кабинет. Маруся была независтливая и умела искренне радоваться за других, но рассказы о планах сына Валерии поступить в МГУ не могли ее не расстраивать. Платону ничего, кроме колледжа, не светило. И то в лучшем случае.

Валерия кокетничала с Мишей, арт-редактором, молодым парнем в одном и том же свитере, который занимался компьютерной версткой. К сожалению, Валерия выбирала темы, которые Миша никак не мог поддержать.

– В наши времена страха у учеников не было. А теперь требуют, требуют. Контрольные, камеры на ОГЭ. И еще МЭШ не открывается, – обратилась коллега к Мише.

– Такая нагрузка на детей, – покачала головой Маруся.

– Розог на них нет, как в царской России, – мечтательно улыбнулся Альберт Никифорович.

В журнале он возглавлял исторический отдел и знал в этом толк.

– Когда я сдавала ЕГЭ, одному мальчику стало плохо с сердцем. У него случился инфаркт. Вроде бы, – вежливо сообщила стажерка Светочка.

Хорошенькая, как картинка, светловолосая и худенькая, Светочка училась на последнем курсе журфака. Она была дочкой Инги, наставника художественной мастерской. Маруся выполнила очередную просьбу одной из многочисленных знакомых и пристроила Светочку в редакцию на стажировку.

– В семнадцать лет инфаркта быть не может, зачем вы искажаете факты? – возмутился Альберт Никифорович.

Валерия с надеждой посмотрела на Мишу, но тот остался равнодушен к обсуждению. И вообще, как показалось Марусе, был в наушниках. В кабинете воцарилась тишина, которую нарушало лишь всеобщее клацанье по клавиатуре.

– Может быть инфаркт, – сказала Валерия.

– Зачем повторять глупости молодежи, Валерия Петровна? Вы же человек с опытом, – едко заметил Альберт Никифорович, который любил, чтобы последнее слово в споре оставалось за ним.

Валерия вспыхнула, сверкнула глазами на Мишу и обиженно засопела.

Сотрудники снова погрузились в свои мониторы.

– «Гиподинамия, неправильное питание, стресс может быть причиной инфаркта у лиц молодого возраста». Я цитирую поисковик, – объявила Маруся.

Альберт Никифорович снял очки и протер их носовым платком.

– Откуда в их возрасте гиподинамия?

– Наркоман какой-то, – наконец подал голос Миша, он был без наушников, и его слово стало решающим.

Снова помолчали.

– Интересно, что за птица этот Петр Николаевич, – заметил глава исторического отдела.

В журнале появился новый главный редактор, его знакомство с коллективом должно было состояться через час.

– Пришел из спортивной журналистики, что уже не в его пользу. Где мы и где спортивная журналистика? Нонсенс, как говорят у нас в экспертной среде, – обиженно сказал Альберт Никифорович, который сам претендовал на этот пост.

– В одном издании с ним работала моя знакомая, так, ничего особенного, но имеет доступ к информации. Так вот, она сказала, что у нашего нового босса было две семьи сразу, – сообщила Валерия.

– Многоженец, – с удовлетворением крякнул Альберт.

– Куда же эти семьи потом делись? Он с ними развелся? – вскинул бровь Миша. – Сплетни голимые.

– Вы считаете, моя знакомая сплетница? – кокетливо поинтересовалась Валерия.

И ее вопрос снова повис в воздухе без ответа.

– Света, я видела твои правки в тексте нашего автора случайно, – потихоньку сказала Маруся стажерке, которая примостилась с другого края ее стола. – Рассказ о детях с особенностями. Ты исправила «ребенок с особенностями» на «даун».

– Потому что это тавтология. Там «ребенок с особенностями» в каждом предложении, – вспыхнула Светочка. – И вообще, вы почему читаете чужие письма?

– Это письмо было в общем ящике. Нет такого слова «даун». Даун – фамилия ученого, который открыл этот синдром, – сказала Маруся. – В конце концов, это просто оскорбительно для человека с синдромом Дауна. Возможно, некоторые так еще говорят, но мы журнал, воспитывать наша миссия.

– Это литературное слово, – заметила Валерия. – Так пишут многие авторы, даже известные.

– Валерия – литературный редактор, ее слово решающее.

Светочка откинула за плечо длинные волосы и вернулась к своим делам, давая понять, что разговор окончен.

Собрание проходило в кабинете главного редактора. Коллеги расселись по обеим сторонам длинного стола для посетителей, поджидая нового босса. Наконец шеф появился. Маруся увидела его глаза, такие яркие и синие, что, казалось, они заняли все жизненное пространство, и ей стало нечем дышать. Он представился: «Можно просто Петр». Стал говорить о важности этого журнала для общества. О том, что продажи падают и нужно поддержать читательский интерес. Маруся не слушала. Она боялась встретиться с новым начальником глазами, смотрела в стол, жалея, что не взяла с собой спасительный блокнот для записей.

– Исторические события глазами современных экспертов – это хорошо, но… Нам нужно уходить от памятников архитектуры, которые стояли веками и еще наших внуков переживут. Давайте уделим внимание человеку как личности, лицу исторической эпохи. Предлагаю сделать ставку на интервью с яркими людьми.

– У нас собкор в декрете, – сказала Валерия.

– У журнала должна быть своя фишка. То, что отличает его от других. Это выведет «Столицу» из аутсайдеров. Тогда мы не будем больше просиживать на скамейке запасных и станем интересны аудитории.

– На скамейке запасных… Напоминаю, мы литературно-исторический журнал. Интервью с кем? С Екатериной Второй? – язвительно заметил Альберт Никифорович, взглядом приглашая Марусю в союзники.

Она втянула голову в плечи. Петр Николаевич посмотрел на Марусю и отвернулся.

Он не узнал ее.

– Не передергивайте, – бросил шеф Альберту. – Я посмотрел продажи за последний квартал. Они ниже плинтуса.

– Напоминаю, мы госорганизация, и…

– Интересные истории, вот что нужно, чтобы реанимировать издание, – перебил Альберта шеф. – Они, словно лампочка, прольют свет на наш журнал и выделят его из общей массы.

– А он любит яркие образы, – прошептала Валерия на ухо Марусе.

Прошлым летом они с Филиппом ходили в круиз по Волге. Марусе нравилось стоять на палубе и смотреть, как мимо проплывают дома и целые города, радость и печаль. Стоит только поменять точку обзора, и все видится по-другому. Маруся впервые наблюдала, как корабль проходит шлюзы. Воду сливают, словно в ванне. Створки огромных каменных ворот, похожих на дома, открываются, и большие воды несут корабль дальше по реке.

Сначала смотреть шлюзы ходили каждый раз, потом реже – надоело. В тот вечер Филипп остался в каюте. Маруся оказалась на палубе одна, глядя в предзакатное небо, по которому кружили чайки. Почему чайки всегда сопровождают корабль? Он стоял рядом, вокруг никого не было. Она забыла кофту в каюте, на теплоходе ветрено и холодно даже летом. Петр снял пиджак и накинул ей на плечи.

Каменные ворота открылись, ветер бросился в лицо, и корабль, несомый рекой, словно руками Создателя, устремился в красное небо. Петр привлек ее к себе, и они стали целоваться. Вышло это так неожиданно и вместе с тем привычно, словно они знали друг друга целый век. Каждый день, каждую минуту и секунду. Быть может, так и было в прошлой жизни? Петр и Маруся уединились у него в каюте. Лампа под потолком мигала из-за скачка напряжения. Ток потек по венам. Их бросило друг к другу. Марусе казалось, они части единого целого, которое перестанет существовать, если разомкнутся объятия. Петр ласкал ее так, как никогда не ласкал Филипп. Маруся не могла напиться им, как путник в пустыне драгоценной влагой.

Он просил, чтобы Маруся осталась на ночь. Она ушла, убежала, пряча глаза. Маруся никогда не изменяла Филиппу, не изменяла покойному мужу. Такое поведение было совершенно нетипично для нее.

Все оставшееся путешествие Маруся пряталась от Петра. Боялась случайно столкнуться. Но, как известно, именно то, чего ты боишься больше всего, с тобой и случается. И они встретились нос к носу на «кофейной станции», так претенциозно на борту назывался закуток с чайником, кофемашиной и печеньками.

Маруся пригнулась, как заяц, готовый дать деру.

– Не стоит от меня бегать, догонять я не собираюсь, – заметил Петр. – Все же взрослые. Тем более таким образом вы привлекаете больше внимания. Бабушка с биноклем давно не высматривает очертания берега, ее объект – вы и я. Давайте общаться, как случайные попутчики. У вашего друга отличная шапка.

– Тут очень ветрено, – вспыхнула Маруся. – Что такого?

Она успокоилась и вычеркнула из памяти этот эпизод, как только сошла на берег и почувствовала твердую почву под ногами. Вот только в постели с Филиппом постоянно вспоминала случайного любовника. Ни одной живой душе она не рассказала о нем! Никому из подруг, кроме Олеси.

С Олесей они учились в одном классе. Она перебивалась с двойки на тройку, Маруся ее «подтягивала». Олеся окончила какой-то техникум, жизнь ее не сложилась. Был сожитель южных кровей, который ее поколачивал, правда, обещал купить квартиру. Олеся жила в жуткой многоэтажке, мимо которой все боялись ходить. Маруся жалела ее и продолжала «подтягивать» и во взрослой жизни.

Олеся почти посторонняя, к тому же человек простой. А в простых людях есть особая правда и мудрость, многие вещи им понять легче. Марусю мучило чувство вины, и она излила душу перед Олесей, как перед священником.

– Невероятный парень, – задумчиво сказала Валерия, попивая чай у окна, из их кабинета открывался чудный вид на проспект Мира. – И дело даже не в красоте. Он выглядит так, как будто только что спас из пожара ребенка. Похож на капитана с советских плакатов тридцатых годов, не находишь? И времени даром не теряет, полюбуйся.

Маруся подошла к окну.

Петр усадил Светочку на заднее сиденье такси, обогнул машину, поправил черные волосы, как Джеймс Бонд, и уселся с другой стороны.

– Права была моя приятельница, – вздохнула Валерия. – Легкомысленный тип.

Авто отчалило от кромки тротуара и слилось с транспортным потоком. Маруся с безразличием пожала плечами.

Он не узнал ее.