– Когда придет Петр?

Маруся выронила вилку. Они с Платоном сидели за завтраком. Маруся просыпалась каждый день в половине седьмого утра, чтобы приготовить омлет для себя и пару сосисок для сына. Она долго пыталась перевести Платона на более полезную еду – каши или сырники, но сын упорно выбирал привычный завтрак. И занимал одно и то же место за столом, спиной к окну.

– Петр спас мою камеру, – продолжал Платон. – Если бы не он, я бы просто лишился всего, что имею! Когда придет Петр?

В поисках спасения от опасной темы Маруся обвела взглядом кухню, задержавшись на часах, которые всегда показывали час двадцать, и борясь с желанием ответить: в час тридцать.

– Расскажи мне о своих дагерротипах, – наконец выдохнула она.

Сын быстро взглянул на нее и отвел взгляд.

– Ты не любишь эту тему, потому что ты токсичный человек.

– Я решила больше не быть токсичной, – заявила Маруся, вытирая рот салфеткой. – Это твое увлечение, и я должна принимать его так же, как и тебя самого. Твой цвет глаз, например.

– Почему Петр больше не приходит? – спросил Платон, которого не так-то просто было сбить с курса. – Петр сказал, у вас был секс. Секса больше нет?

– Есть секс, только не со мной, а с другой женщиной. Помоложе и посимпатичнее.

Маруся оберегала Платона, боялась вывести из равновесия, но тут решила сказать как есть.

Платон снова быстро взглянул на нее и спрятал глаза.

– Он обманул тебя. Это неправильно.

Несколько мгновений Платон сидел, низко склонившись над столом.

– Я покажу тебе дагерротипы, – решил он.

Он принес из комнаты два пейзажа в рамках, из новых работ, и стал демонстрировать Марусе из своих рук. Она ловила в дагерротипе то собственное отражение, то отпечаток деревьев, темный, словно вода в колдовском озере. Слушала, как сын подробно рассказывает о технологии дага, и содрогалась от того, как же он похож на отца. Возможно, Петр прав, и ее «токсичность», неприятие дагерротипов, была связана скорее с бывшим мужем, а не с душевным состоянием Платона?

Платон вдруг замолчал, разглядывая что-то в глубине своего драгоценного дага.

– Я твой сын и теперь буду защищать тебя, – сказал он. – Вытяни руку?

– Зачем? – не поняла Маруся, но подняла вверх ладонь.

Платон вдруг шлепнул по ней.

– Дай пять!

И это был ее самый близкий контакт с сыном за последние черт знает сколько лет.

Маруся любила это время перед Пасхой, когда убирают в доме, вытряхивают ковры, выкидывают весь хлам, намывают окна дочиста, будто бы стекол нет вовсе. Вооружившись тряпкой, Маруся стояла на подоконнике Владлены и натирала стекло: домработнице Лии старушка не доверяла и на порог не пускала! Вот Маруся и вызвалась. В синем небе летел самолет, оставляя позади себя белую дорожку. Вода бежала, смывала всю грязь со стекол и с души. Ах, если бы и жизнь можно было также ополоснуть в чистой воде и начать с нового листа!

Владлена сидела в кресле, накрытом ковром, закутавшись в шаль, в берете, и смотрела в небо. Маруся предлагала ей на время уборки побыть в другой комнате, но старушка хотела подышать свежим воздухом.

– Я познакомилась кое с кем, – сообщила Маруся, ополаскивая тряпку в ведре.

– А как же Петр?

– Мы решили расстаться. Устала жить во власти иллюзий.

– И кто он?

– Благотворитель из художественной мастерской Платона. Зовут Иван. Он пригласил меня встречать Пасху. Странно, правда? Есть в этом что-то. – Маруся застыла с тряпкой в руке, глядя вдаль. – Это как знак для меня. Меня бабушка всегда водила в детстве в храм ночью на Пасху.

Владлена смотрела на белый «хвост» самолета, расползавшийся по небу, подобно растянувшейся материи.

– Если любовь коснулась тебя своим крылом, не отталкивай ее. Убить любовь – все равно что убить ребенка, – сказала она.

– А вы считаете, Иван – это большая любовь?

– А я разве сказала что-то об Иване?

– Так вы же сами… – растерялась Маруся. – Карта Таро «Во власти иллюзий», бойся своих иллюзий…

– А зачем ты слушаешь выжившую из ума бабку? Слушай свое сердце.

Крошечный самолет скрылся в недрах большой тучи, плывшей по небу. Владлена следила за ней, перебирая пальцами обломок дирижабля на своей груди.

– Дирижабли задумывались в том числе и для того, чтобы перевозить почту.

При солнечном свете стало заметно, что она совсем старенькая, череп обтянут кожей, морщинистой и сухой, как кора старого дуба.

– Знаешь, Маруся, у меня ощущение, что извещение о моей смерти осталось в том самом дирижабле, который потерпел крушение. Письмецо затерялось, и небесная канцелярия попросту забыла обо мне.

Амина хотела выбросить это платье на ближайшей помойке, но зачем-то притащила домой.

Комната была поделена надвое соломенной ширмой, между прочим, подаренной Марусей. Амина вспомнила совет Владлены быть с Марусей полюбезнее, а потом запрет Маруси приходить к ним домой, и ее окатило горячей волной обиды. Вот еще!

На половине матери стояла двуспальная кровать, шкаф и телевизор, на половине Амины письменный стол, швейная машинка и манекен из секонд-хенда, на который она обычно надевала пошитые вещи.

Мать ушла на работу в кафе, а значит, никто не будет выносить мозг, и можно расслабиться. Она долго валялась в одежде на разобранной кровати: вообще-то на кресле-кровати, вторая кровать в их с матерью халупе не помещалась. Над креслом на стене висели изображения моделей из модных журналов, к которым Амина приклеивала кружочки своего лица, вырезанные из фотографий. Когда-то ей хотелось быть как модели, она даже подумывала, а не сходить ли на кастинг? Очень давно. В прошлом году или позапрошлом она еще не обрезала волосы. И не сделала «по пять дырок в каждом ухе, как будто прошили на швейной машинке», как говорила мать.

Амина раскрыла томик «Ромео и Джульетты» наугад и прочитала:

Она стала думать о глазах Платона, темных и больших, как у героя аниме.

Платье Владлены пахло нафталином, но материал крутяк, умели же делать! Мало того, оказалось ей совершенно впору. Обрезать слишком длинную юбку, убрать дурацкие крылышки. С широким поясом и материной кожаной курткой будет ничего такое. Рабочий вариант. Перед глазами мелькали кадры, как в клипе на музыкальном канале по ящику. Сначала возникла самодовольная физиономия отца, жующего курицу, потом заплаканное лицо матери с фиолетовым бланшем, и, наконец, спина Платона и дверь, которой он хлопнул прямо перед ее носом. Амина не наденет это платье. И не пойдет к Платону. Ни за что и никогда.

В семь вечера Амина стояла на лестничной клетке у квартиры Платона. В мужской рубашке и в джинсах, с сумкой грязного белья наперевес. Дверь ей открыла Маруся. Ее брови поползли вверх.

– Амина?

Маруся выглядела озадаченной. Она ясно дала понять, что не хочет больше видеть Амину в своем доме. А Амина приперлась: здрасьте, нам по пасте! Маруся промолчала, конечно. Культурная.

– Это вам. – Амина протянула ей коробочку зефира.

– Мой любимый! – Она рассеянно вертела в руках коробку, словно не зная, какое применение ей найти. – Ладно… Займись бельем, а я приготовлю чай.

В ванной Амина собрала чистые вещи, лежащие в корзине, и сложила в свою сумку вместо принесенных. Их барахло занимало больше половины корзины. Тем более с материным размером не платья, а парашюты, лифчик, как две панамки. А Марусиного всего ничего – майка да спортивный костюм. Пускает мать стирать. И охота ей возиться? Другая давно бы уж послала.

Амина загрузила грязное белье в машинку, насыпала порошок из коробки и вдруг разозлилась на мать: даже на порошок не разорилась, дура. Стирают Марусиным. Надо в другой раз свой принести.

Белье крутилось в барабане: юбки, трусы, майки. Рубашка отца, которую Амина так и таскала. Отжала у него. Фиолетовая, как бланши матери.

Тонкие ткани.

Интересно, поговорила Владлена с внучкой своей подруги, как обещала? Она постоянно думала об этом. Даже сбегала к «Мангазее», магазинчику отца, на разведку. Заметила припаркованную «Киа» и присела за клумбой, из которой торчали стрелы юных тюльпанов. Завтра воскресенье, его день. Отец всегда являлся к обеду. Тогда Амина наскоро совала в рот пирожок или котлету и смывалась на улицу. Гуляла где-нибудь, слонялась на детской площадке или торчала в торговом центре. Пойти-то тут все равно некуда. Вот и посмотрим.

Тонкие ткани.

А потом они пили чай. Платон вышел из своей комнаты. Они не виделись сто лет, с тех самых пор как Абрикос пытался отжать камеру Платона. Она так соскучилась, а Платон лишь взглянул на нее краешком глаза и уминал зефир, как будто из голодного края!

– У меня для вас новость, – объявила Маруся. – В галерее моего знакомого проходит выставка дагерротипов. Он прислал мне сегодня два билета. Хотите пойти?

Амина так и обмерла. Пойти на выставку вдвоем? Да это же свидание!

– Что за дагерротипы? – спросил Платон.

– Первые русские дагерротипы, кажется. Вторая половина девятнадцатого века. Там их больше пятидесяти.

– Я хочу пойти, – объявил Платон, слопал еще зефир и смылся с кухни.

Даже не взглянул на нее! Амина подумывала, как бы аккуратно закончить чаепитие и последовать за ним, как вдруг Маруся сказала:

– Я не хотела, чтобы ты к нам приходила. – Она отвела прядь волос за ухо и стала расправлять салфетку. – Перенервничала, когда Платон оказался за решеткой. Я очень волновалась за него, поэтому запретила вам общаться. Ты… прости меня!

Амина виновата, а она прости. Чудная!

– Это мой косяк, – криво улыбнулась она. – Почему ты просишь прощения?

– Не знаю. – Маруся смяла салфетку, которую разглаживала. – Мне так легче… Я хотела подарить тебе платье. Не надевала ни разу. Купила, а оно оказалось не по размеру.

– Я платья не ношу, – буркнула Амина.

– Это из-за отца? – тихо спросила Маруся. – Потому что он маму бьет? Представляю, как тебе живется в этом аду!

У Амины кусок встал поперек горла. Эта тема всегда была табу для них с матерью. Даже само слово «бьет» никогда не произносилось, как будто оно матерное. Все вели себя так, как будто ничего не происходит. И синяки появляются на ее теле сами по себе. Вроде болезнь такая типа ветрянки. А Маруся так запросто об этом спросила.

Вдруг мать Платона встала со своего места, обогнула стол, наклонилась к Амине и обняла за плечи.

– Бедная ты моя!

И тут что-то произошло. Обида на отца, боль за мать, что въелась в каждую пору, в каждую частичку одежды, как сигаретный дым, запах от которого не заглушить духами, сколько не пшикай, вся та обида и боль сосредоточились в одном месте, сдавили горло и полились слезами. Амина сидела за круглым столом под остановившимися часами, опустив плечи, и рыдала как дура. А Маруся гладила ее по голове. Дом-близнец таращился из окна горящими окнами.

На следующий день мать встала чуть свет и давай жарить, парить – дым столбом! Лучше б ремонт на кухне доделала. Наготовила на десятерых для своего ненаглядного. Надела нарядную кофту с длинным рукавом, который как раз прикрывал не успевший зажить синяк. Припудрилась, навела стрелки.

Когда Амина пришла на кухню, она стояла у окна. Высматривала отца. Он должен был приехать час назад. Значит, Владлена сдержала обещание. А отец? Сбежал, поджав хвост, из-за какой-то аренды. Тоже мне, герой-любовник. На мгновение сердце Амины сковало страхом. Что же она наделала? Червячком в сердце заскреблась жалость, но она отогнала от себя это чувство. Так больше не будет. Не будет с матерью, не будет с ней.

– Чего ждешь? Чтобы бланш тебе очередной поставил? Ну, жди-жди, может, придет еще, – мстительно сказала Амина.

Она вернулась в свою комнату. На манекене висело платье, подаренное Владленой. Перешитое, постиранное и отглаженное; из остатков материи Амина сшила маленькое платье и для своей остриженной Барби, точную копию своего. И она надела это красивое новое платье. Оделась не как мальчик, не как проститутка, а как молодая красивая девушка, и отправилась на свидание.

В пять часов вечера и пять минут я стоял у входа в метро и ждал Амину. Она опаздывала. Я держал в руке свой телефон, потому что никогда не передвигаюсь по городу без смартфона. Еще я никогда не езжу в новое место один. Координаты галереи: 55.739245, 37.611320. Это новое место, но мы с мамой уже бывали в соседнем доме, в гостях у ее друзей. К тому же в этот раз меня сопровождала Амина.

Амина пришла в пять ноль шесть. Я увидел ее и офигел! Амина больше не была похожа на гопника, которые сидят «на кортах» в подворотнях. Она выглядела просто шикос, как девушка из сериала!

Я сказал:

– Я опаздываю-я опаздываю! Герцогиня будет в ярости.

И потянул на себя дверь в метро. Мы должны были спешить, ведь Амина задержалась на семь минут. Я шел очень быстро, Амина отстала.

Она сказала:

– В боку колет.

Я сказал:

– У тебя месячные? У мамы месячные пятнадцатого числа.

В это время в тумбочке под раковиной появляются прокладки. Метод дедукции.

В вагоне я думал о неожиданной смене имиджа Амины и о том, что с такой невероятной девушкой надо общаться по-другому. Но как?

Амина поправила волосы и сказала:

– Сколько дагерротипов на этой выставке?

– Пятьдесят штук.

Я отвернулся от Амины и полез в свой смартфон. Мне срочно нужна была информация, как правильно общаться с девчонками, которые просто шикос. Пока мы доехали до станции «Библиотека имени Ленина», я успел посмотреть видос о том, что нужно женщинам. Парень, который картавил так, что я не мог разобрать, о чем он говорит, сказал, что в общении с красивой девушкой важна не тема, а темп. Он сказал, надо говорить быстро, и тогда девушка, которая просто шикос, никогда не сбежит от тебя, даже если словишь лютого кринжа. Это такое выражение, ребята из класса часто его используют в речи, это я знаю. Я подумал, что, если парень, который сильно картавит, будет говорить еще быстрее, красивая девушка просто не поймет ни единого слова и лютого кринжа словит именно она! Еще картавый советовал использовать домашние заготовки: подобрать несколько смешных историй из своего прошлого. Например, как ты потерял паспорт или тебя засосал бездомный в детстве. Что значит «засосал бездомный в детстве», я не понял, а вот потерять паспорт – это крупная проблема! Если ты его потерял, паспорт придется долго восстанавливать: делать новое фото, собирать документы. Когда я получал свой, пришлось ждать несколько недель! Работница МФЦ выдала мне Конституцию, это Основной закон нашей страны. Я вынужден был прочитать ее всю, потому что так велела та женщина. Получить паспорт большое дело. Что же смешного, если ты его потерял?

Я также успел прочитать комментарии под видосом картавого парня. Человек с аватаркой сосиски критиковал автора и советовал быть внимательнее к симпатичной девушке, внимательно слушать ее и чаще кивать.

Я был так поглощен этой проблемой, что Амине пришлось несколько раз окликнуть меня.

– Эй! Наша станция.

Я кивнул четыре или даже пять раз, как советовал парень с аватаркой сосиски, и мы пошли на выход.

Луи Дагеру понравилась бы выставка дагерротипов, и я должен был «сводить» его на нее. Так всегда делал мой отец, гениальный художник. Я пришел на эту выставку с удовольствием. Но вместо пятидесяти дагерротипов, о которых написано в проспекте, в галерее оказалось всего шесть. В основном это были портреты: женщины в чепце; мужчин во фраках, которые играли в карты; даже целого семейства. Остальные альбуминовые отпечатки. Технология создания альбуминового отпечатка похожа на ту, при помощи которой делают дагерротип. Только пластина тут не медная, а стеклянная. Пластина обрабатывается в специальном растворе, куда входит серебро и небольшое количество альбумина. Затем стеклянную пластину вставляют в фотоаппарат, снимают. Дальше делают оттиск на бумаге. Бумагу тоже размачивают в альбумине. Альбумин – это белок яиц. Я не люблю яйца, потому что никогда не ем ничего оранжевого. Хотя альбумин – это не желток, и, возможно, он бы мне понравился. Однажды мама делала для меня блюдо, в котором используют только белки яиц, без желтков. Оно называется безе. Можно ли делать безе из альбумина?

Все это я узнал от экскурсовода, которой проводил для нас экскурсию.

В галерее мне не понравилось. Во-первых, потому что говорилось о пятидесяти дагерротипах, а их оказалось более чем в восемь раз меньше! Ведь альбуминовые отпечатки не даги, хотя и очень похожи. Это обман, а обманывать нехорошо. Во-вторых, альбуминовые отпечатки можно тиражировать на бумаге, а я не люблю тиражируемую фотографию. Мне по душе то, что существует в единственном экземпляре.

На выставке мне понравилась единственная работа: альбуминовый отпечаток целого полка на одном изображении. Во-первых, он оказался удивительно четким! Дагерротип, как и альбуминовый отпечаток, превосходит по разрешающей способности цифровую матрицу, но такой четкости я удивился. Во-вторых, отпечаток был невероятного размера. В какую камеру могла вместиться такая большая стеклянная пластина? Я пришел к выводу, что это монтаж. Значит, опять обман. Выставка мне совсем не пришлась по душе. Она кринж. Так говорил человек ростом со скелет из Кунсткамеры.

Амина чуть не плакала. Она так старалась: перешивала платье, сделала макияж материной косметикой, прическу и даже купила новые туфли! И все зазря? Платон даже не смотрел в ее сторону. Всю дорогу в метро просидел, уткнувшись в смартфон, как будто ничего прикольнее в жизни не видел! На экскурсии хмурился, отворачивался. Кажется, скучал. А еще и про месячные спросил, как медсестра в школе. Амина поняла, что совсем ему не нравится.

После выставки они прошлись по набережной. Солнце купалось в реке, дробилось сотнями сверкающих искр, выжигало глаза. По набережной прогуливались люди, дети ели мороженое, тащили сладкую вату, а Платон Амине даже чаю не предложил купить! Шел на шаг впереди, как всегда, уткнувшись в смартфон. Говорил, что не любит телефоны, что они продукт общества потребления, а сам из рук его не выпускает! Мужикам верить нельзя, правду говорят! Положение надо было спасать.

Впереди желтела новенькими аппаратами стоянка электросамокатов. Парень в очках-таблетках выкатил и оседлал один, его спутница вспрыгнула сзади, и они покатили по тротуару, обнявшись. Крутяк!

– Может, прокатимся? – предложила Амина.

Чтобы взять электросамокат напрокат, нужна кредитная карта. Такая карта у меня есть. Мама завела ее в прошлом году и клала туда деньги на непредвиденные расходы: если я потеряю карту, по которой прохожу в метро, например. Сегодня мама разрешила купить себе и Амине колу, но колы в магазинчике возле галереи не оказалось. Можно ли считать поездку на электросамокате непредвиденными расходами?

На всякий случай я достал карту из секретного кармана, в котором она хранилась, и сказал:

– Я не умею водить.

Амина сказала:

– Это не проблема. Там всего две кнопки.

Я скачал специальное приложение и арендовал электросамокат. Амина встала на доску и взялась за руль.

Она сказала:

– Хватайся!

Я стоял и смотрел на нее.

– Вставай сзади и держись за мою талию.

Я никого не держал за талию с восьмого июля две тысячи двадцать третьего года, дня, накануне смерти моего отца. Да и отцу не клал рук на талию – отец имел лишний вес, поэтому никакой талии у него не было. Я колебался, но Амина выглядела просто шикос в этом своем белом платье, как девушка из сериала. И потом, строго говоря, я ее и не собирался обнимать, а лишь держаться за Амину из соображений безопасности. В технике безопасности я знаю толк, она особенно важна при работе над дагерротипом.

На доске каждого электросамоката была своя надпись. «Расслабься» или «Это твой день!». На нашем я прочитал «Действуй!» и решил следовать инструкции. Я встал на доску позади Амины и положил руки на ее талию.

Мы неслись очень быстро. Ветер шумел в ушах. От Амины пахло приятно. Такой запах был в Дендрарии, куда мы ходили с мамой во время поездки в Сочи. В Сочи есть море. Я очень люблю море. Вода всегда действует на меня успокаивающе.

Амина свернула с набережной, самокат накренился, я прижался к ней теснее. Я знаю толк в технике безопасности.

Костер уютно потрескивал, языки пламени лизали черные поленья.

Самокат определенно спас положение. Амина и Платон катались целый час, пока не кончились деньги. А когда вернулись, зашли в супермаркет – мать велела купить хлеба. Они забурились в «заброшку» и развели в ней костер. Нанизали кусочки хлеба на две длинные палки и держали над костром. В костре треснуло, пламя взвилось, Амина вскинула вверх свою палку, и ей вдруг стало тепло и весело до ужаса. Ей показалось, что веселее этого в ее жизни вообще ничего не было.

Она задрала голову вверх:

– Столько звезд.

Платон склонился к Амине и поднял к небу указательный палец.

– Там Созвездие Геркулеса. А под ним неправильный пятиугольник, напоминает кристалл, видишь? Это Змееносец. Его южная часть у самого горизонта. Там, где пролегает путь Солнца.

– Симпатичный, – сказала Амина дрогнувшим голосом.

Отсвет пламени падал на лицо Платона. Он казался ей ужасно умным и красивым. А звезды мерцали над головой, холодные и прекрасные.

По дороге домой Амина почувствовала в груди привычное беспокойство. А что, если отец пришел? Или он все еще там? Она ускорила шаг. Амина открыла своим ключом. Машины во дворе не оказалось, его стоптанные тапки стояли на полке: либо не было, либо уже отчалил. Свет в комнате погашен, но работает телик. Она прокралась на кухню. Мясо в кастрюле не тронуто. Значит, не приходил. Амина вздохнула с облегчением.

Мама спала и всхлипывала во сне. В отблеске картинок, мелькавших на телеэкране, она казалась молодой и какой-то беззащитной. Амина поправила сползшее одеяло и погладила ее по голове.

– Теперь все будет хорошо, обещаю тебе.

Мать ровно дышала во сне. С ресниц упала слеза и покатилась по носу.

* * *

Маруся убирала могилки к Пасхе. Три памятника в ряд: прабабушки, деда и бабушки, рядом с елкой у самой оградки. А за оградкой еще и еще. Десятки памятников, сотни, а может, даже и тысячи. Громоздятся, как домики в мастерской Платона.

Этой ночью Иван пригласил Марусю встречать Пасху. Сначала это показалось таким волнующим и необычным, но чем ближе была встреча, предвкушение и таинственность выветривались, как запах из открытого флакона с духами.

Она повязала косынку под волосами, надела на свой французский маникюр резиновые перчатки и принялась мести, отрезать секатором разросшиеся ветки, убирать прошлогоднюю листву, протирать могилки. Так делала прабабушка и бабушка, так делает мама, так будет делать Маруся.

Маруся насыпала в стаканчик гречневую крупу, зажгла свечу и поставила стаканчик на надгробие.

По памятнику деда ползла божья коровка.

Дед болел раком. Его выписали из больницы доживать. Маруся везла его домой, украдкой глотая слезы.

Дед сказал:

– Знаешь, Маруся, я сегодня утром проснулся и обнаружил, что на мне сверху лицом к лицу лежит какая-то женщина. Легкая, почти невесомая, в красивом длинном платье, она хохотала, и светлые волосы струились по плечам. Я понял, что не могу пошевелиться. Закрыл глаза, потом открыл, и женщина исчезла.

От деда пахло лекарствами. За последние месяцы он сильно похудел. Всегда яркие серые глаза выцвели, и голос тоже как будто выцвел и поблек.

– Да ну, дедушка, не бери в голову. Чего не привидится в тонком утреннем сне.

– Нет, Марусь. Это Смерть за мной прилетала.

– Какая смерть? Ты что! Тебе вон блондинки снятся. Глядишь, еще и женишься, – говорила Маруся дребезжащим голосом. – Дед, скажи. Чего бы тебе хотелось? Вот больше всего?

– Пока я лежал в больнице, я думал, какой же я был глупый. Тратил все время на сад: рассада, огурцы-помидоры, картошка до седьмого пота.

С тех пор как дед вышел на пенсию, сад стал его страстью.

– Вот выйду из больницы, надену новые туфли, которые подарила любимая внучка, и пойду гулять в парк.

Год выдался урожайным. И прекрасный, ухоженный, грядка к грядке, сад утопал в яблоках. Красных, зеленых, крепких и полусгнивших. Яблоки валялись повсюду под деревьями, на бочке с водой для полива и на столе перед домиком. Многие яблони были редких диковинных сортов, которые дед выводил сам; делал прививку груши на яблоневое дерево или скрещивал два вида яблонь. Он поставил скамейку перед своими прекрасными деревьями, чтобы можно было любоваться ими.

В домике жужжала соковыжималка. Дед в любимом спортивном костюме, который теперь свисал пузырем, стоял возле стола, заставленного плошками-мисками, и давил сок, ведь с диковинными яблоками надо было что-то делать. Он резал, давил, разливал сок, закатывал банки. Развернул целое производство.

– Когда же ты пойдешь в парк, как хотел? – спросила Маруся.

– Успею! Надо дела переделать! – отозвался он, снова заводя свою шарманку.

Небо потемнело, словно в зале ожидания выключили свет, а он все давил свой сок. Банок становилось все больше и больше. Смерть-блондинка, глупая и жестокая.

Три памятника стояли в ряд: прабабушки, бабушки и деда, рядом с елкой у самой оградки. Вот так и Маруся ляжет тут, как только переделает все свои такие важные и ни черта не нужные дела.

Она снова подумала об Иване, и у нее возникло безотчетное чувство, что, если она пойдет сегодня на свидание, Петра она никогда больше не увидит. От этого стало невыносимо. Как будто Маруся все это время играла в игру «прятки» и вдруг поняла, что это и не игра вовсе – тот, от кого ты прятался, никогда тебя не найдет. Перед глазами всплыло селфи Светочки со спящим Петром, душной волной к горлу подкатила тошнота. Все-таки было или нет? Она все больше укоренялась в мысли: было. Да Петр особо и не отпирался.

Свеча дрожала на ветру.

По небу летел самолет, оставляя позади белый след. Маруся долго смотрела на него, задрав голову. В ухе зазвенело, как будто настраивают радио, и она услышала совершенно явственно паровозный гудок. Маруся вздрогнула и огляделась по сторонам.

«…Между нами существовала особая связь. Мы ловили мысли друг друга, как радиосигнал», – вспомнила она слова Владлены. Что-то словно толкнуло ее изнутри.

Последние несколько дней Маруси не было в редакции, приболела. А до того она старалась не попадаться на глаза Петра. Все вопросы по работе решала через сообщения или имейлы. А тут совершенно четко поняла: что-то случилось.

Маруся отбросила секатор, выхватила из кармана смартфон. Бешено, словно экран жег ей пальцы, набрала номер Петра. Он не ответил, абонент заблокирован.

Маруся позвонила Валерии.

– Он уезжает в Питер, – пропела Валерия в трубку в ответ на ее вопрос своим раздражающе музыкальным голосом и вдруг заорала ей прямо в ухо: – Владик, принеси семена из машины!

Ноги Маруси стали ватными.

– Как уезжает? В командировку?

– Насовсем. Работу предложили. Петр увольняется из журнала.

– Подожди, – Маруся потерла виски, не снимая рабочих перчаток, – три дня назад об этом не было и речи.

– Мужчины… – отозвалась Валерия и заверещала: – Владик! Это не те семена! Люпины, а не настурция! Люпины!

– А когда у него поезд?

– Откуда мне знать? – возмутилась Валерия, как будто Маруся обвинила ее в промышленном шпионаже.

– Ты все всегда знаешь! Выручай, дорогая! Вопрос жизни и смерти!

– Я не интересуюсь жизнью начальства, Маруся. И тебе не советую, – с достоинством сказала Валерия.

Маруся опустила руку со смартфоном и уставилась в одну точку. Бабушка когда-то посадила на могиле деда ландыши. Они разрослись и заполнили собой все вокруг. Бабушки уж давно нет, сама лежит в могиле, а они все цветут, нежные и душистые. Закрывают надгробие белым кружевом. Смерть-шутница с белой буйной головой.

Петр шел по Арбату. Без какой-то конкретной цели, просто шел и все. В последнее время появилась привычка вот так бродить. Судя по шагомеру в его телефоне, он наматывал в день по десятку километров. Больше шагов, меньше мыслей. Если бы только число шагов в приложении было обратно пропорционально душевным терзаниям! О Марусе он думал постоянно, и днем, и ночью. Как будто она его околдовала. Злился, снова прокручивал в голове их ссору, снова злился. Общения со Светочкой действительно оказалось чуть больше, чем того требовала работа. Она студентка, он руководитель, старший товарищ. Должен направить, подсказать. Ладно, чего уж греха таить, она красивая девка, однажды они целовались в его кабинете. Исключительно по инициативе Светочки, бешеная дура! Малолетка. Но это всего лишь поцелуй! Когда начались отношения с Марусей, он ясно дал понять, что все в прошлом. С этим селфи Светочка перегнула палку. Сам виноват, в другой раз будет умнее. Но Петр не спал с ней! Ничего не было. Так почему он должен оправдываться?

Мелькали пестрыми вывесками витрины, пробегали мимо люди, дети, принаряженные для поездки в центр. Возвышался над домами шпиль сталинской высотки.

– Петр? – окликнул его кто-то.

Перед ним вырос мужик с всклокоченными волосами и испуганной физиономией, как у совы-психа из «Ежика в тумане». В свитере, кажется, в том же самом, в каком ходил в институте.

– Димка, ты?!

Димка Успенский, бывший одногруппник. Они долго удивлялись и трясли друг другу руки. Впрочем, Успенский в формате студенческих лет Петра – личность малозаметная. Второстепенный персонаж. Просидел всю дорогу на галерке, более ярко проявлял себя на студенческих вечеринках.

Однажды на чьем-то дне рождения Дима объявил, что раздобыл афродизиак и собирается подлить в вино девчонкам, чтобы они раскрепостились и пьянка перетекла в дикую оргию. И подлил же, гад! Девчонки пили, глупо хихикали, закатывали глаза и задирали юбки, потому что вроде как сильно опьянели. А в конце вечеринки мирно разошлись по комнатам и дали каждая своему парню. Афродизиак не подействовал. Один Дима напился и обделал хозяйскую ванную. Вот и вся оргия.

– Ты где, как? – спрашивал Петр.

– А все так же. Сын, тринадцать лет. Жена в Кемере отдыхает сейчас, Томка. Помнишь Томку с параллельного потока? А я в Питере живу, айтишник на телеканале. На пару дней в Москву. А ты, говорят, возглавляешь «Столицу»?

– Всего два месяца. Откуда знаешь?

– Разведка… Я всегда говорил, ты далеко пойдешь. Сколько лет вашему талмуду? Сто? Моя мама еще его читала, выписывала.

– Угадал. В этом году сто лет стукнет, старейший журнал в России. И как тебе?

– На мой взгляд, скучновато. Слишком много истории. Специализированный какой-то.

– Я над этим работаю.

– А чего такой кислый?

– Да надоело все… – отмахнулся Петр. – Нет, подожди. А Томка тоже считает, что журнал скучный? Что ей не нравится? Конкретно?

– Томка?

– Ну, ты говоришь. Сын тринадцать лет, жена, Томка, сейчас в Кемере отдыхает.

– Не, в Кемере – это жена. С Томкой все сложно.

Они сели в каком-то баре, заказали выпивку, официантка принесла салаты. Дима болтал без умолку, посвящая Петра в путаные подробности своего романа на стороне. Впрочем, принимая во внимание все детали, можно было сказать, что на стороне у Димы был как раз брак. Петр был лаконичен, умолчал о смерти сына. Не хотел касаться этой темы.

– Новая работа, поднять с колен бренд, известный всей стране, это же интересно! И ты у руля. Воронцов, ты чего такой потерянный?

– Есть женщина…

– О! Ну все понятно, шерше ля фам, – загудел Дима. – А помнишь Ию с экономического? Какие ноги, а как бегала за тобой!

Петр зыркнул на него.

– Ладно, прости.

– Никак не могу выкинуть Марусю из головы. Ее Маруся звать. И апатия какая-то возникла, когда мы расстались.

– Да она ведьма! А из-за чего расстались?

– Из-за ее неуверенности.

– И ревнивая еще? – возмущенно выкатил глаза Дима. – Это вообще уже за гранью. Я в такие игры не играю!

Петр вяло поковырялся вилкой в салате, больше напоминающем муляж.

– Главное, думать ни о чем другом не могу. Залип на ней. К работе интерес потерял. Как будто вместе с ней из моей жизни навсегда ушло солнце.

– Ведьма, как пить дать, ведьма! Тебе надо сменить обстановку, – решил Дима. – Поедем со мной в Питер! А что? На канале ищут шеф-редактора в информационную программу. Переключишься, новая работа, новые люди, другой город, вмиг забудешь о своей ведьме!

Петр так и покатился со смеху. Кажется, впервые после расставания с Марусей. Все-таки в этом Диме определенно есть что-то.

– Это исключено, дорогой мой, – сказал он.

– А какой город? – продолжал гнуть свою линию Димка. – Мистический, абы что на болотах не построят же. Культурная столица! Даже таксисты приличные: «Вам куда?» – Я говорю: «В морг!» – А он мне: «Вы туда просто так или с оказией?» Чувствуешь?

Петр усмехнулся и вдруг представил, как садится в поезд, который несет его через поля, через луга к новым неизведанным вершинам. Подальше от ведьмы, которая украла его сердце. Он покачивается в такт его стуку, и проводница приносит чай в железных подстаканниках, а Петр заводит разговор о своей жизни, неустроенной, как перекати-поле, со случайным попутчиком, которого никогда больше не встретит. Ему до ужаса понравилась эта идея.

Петр вдруг подумал о Платоне, мальчике, который приносит счастье. Почему его так называют? Петр так и не удосужился спросить у Маруси. Как Платон будет без него? С матерью у них нет контакта, а еще и эта особенность, синдром Аспергера. Но дело даже не этом. Вернее, не только в этом. В вечер, когда они познакомились с Платоном, кое-что произошло. Петр увидел изображение петляющей дороги на дагерротипе, того самого проклятого места, домики убегающей вдаль деревеньки, штриховку дождя, и чувство вины вскрыли, будто нарыв. Сердце кольнуло иголкой, но полегчало. Боль стала отступать. Вина, разъедающая душу, словно йод серебряную пластину, будто вынули из курящего ящика. И пластина, серая, безжизненная пластина, заиграла новыми красками, сделалась цвета маджента. Обрела смысл. Теперь ее поместят в камеру, она станет картиной. Вот так и жизнь Петра без Платона вроде как теряла смысл. Нарушался цикл. И возникал вопрос, как Петр будет без Платона? Петр часто заморгал, большие мальчики не плачут. Маруся сама все решила. За них обоих. За них троих.

В тот же день он отправил резюме, и Петра пригласили на собеседование.

Маруся припарковалась. Криво, перекрыв выезд. Вылезла из машины и побежала. На вокзале было полно народу, все куда-то уезжали, а может, приезжали. И почему-то несли яблоки. В кульках, в сумках и в руках, хотя вроде и не сезон. Она все натыкалась на людей и говорила: «Простите, извините!» И бежала, хотя ноги не слушались. Бежала мимо магазинчика, где продавали уцененные книги. Кирпичики не такие стройные, как у свежеотпечатанных, их уже брали в руки, передавали, читали. Зато Толстого можно купить по цене стаканчика латте. Петр любил бумажные книги. Говорил, они несут энергетику того, кто эту книгу дал. Бежала мимо кофейного киоска и полусонных людей, которые сторожили свои баулы.

Маруся запуталась с табло и временем отправления, которое, между прочим, Валерия сообщила с точностью до минуты, и подумала: все, опоздала! Ей стало так тоскливо, что захотелось упасть под поезд, как Анна Каренина. Но Маруся все-таки бежала и бежала, как разогнавшийся поезд, по инерции. И вдруг увидела его.

Петр курил возле вагона, разглядывая мелькавших мимо людей, которым суждено возникнуть и раствориться, уйти из его жизни навсегда. И вдруг увидел ее. Петр увидел Марусю и понял со всей неотвратимостью, какой ересью была вся эта идея с переездом в Питер. Как это глупо расстаться с городом, который стал родным, расстаться с Марусей. Глупо и жестоко.

Маруся бежала ему навстречу, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, и Петру отчего-то показалось, что на ней подвенечное платье, хотя это был светлый плащ. Она самое дорогое, что есть в его жизни. Почему он никогда не говорил ей об этом? Не произносил самых главных слов, которые должен сказать влюбленный мужчина. Какой же он дурак! Возможно, в этом и есть настоящая причина всего этого бреда, их глупой размолвки?

Маруся подбежала к нему, и Петр с жадностью заглянул в ее лицо, прекрасное, как рождественский подарок.

– Ты вся в краске и грязи. Одежда и лицо, – сказал он. – И я люблю тебя.

Он произнес это, словно слова заклинания, которое разомкнуло цепь родового проклятия.

– Я люблю тебя! – эхом отозвалась Маруся и упала в его объятия.

Паровозный гудок разливался по перрону. Именно его Маруся услышала возле могилы своего деда, поймала, как радиосигнал. Поезд тронулся, а Петр и Маруся остались. Целовались на платформе, не в силах оторваться друг от друга. Люди мелькали мимо, уезжали или приезжали. А над головой плыла туча, похожая на дирижабль, большой и величественный, как несбыточная мечта, которая обязательно должна быть у каждого. Как любовь, которую, как лохнесское чудовище, хоть никто и никогда не видел, но все-таки иногда она случается в этой глупой жизни.

* * *

Олеся сидела на кухне у Маруси и попивала винцо. Теперь она явилась с подарками: принесла две банки консервированных салатов из своих запасов. Помидоры и перцы. Раскошелилась. Все-таки не чужие люди. Маруся ее всегда выручает, а теперь еще и Амина с Платоном дружат.

– И что теперь? Будете вместе? – кисло поинтересовалась Олеся.

– Говорит, любит.

После примирения с Петром Маруся сияла, как начищенный самовар. Смотреть противно. Особенно когда у самой на этом фронте нелады.

– Все они так говорят, – резонно заметила Олеся. – Мой тоже болтал, а потом пропал и с концами. И номер телефона сменил, – всхлипнула Олеся. – Ну а ты, выходит, дождалась своего прекрасного принца. Поженитесь, что ли?

– Я не знаю, – развела руками Маруся. У Владлены по этому поводу выпала какая-то козырная карта. Ребенок скачет на белом коне. Называется «Счастье». – Но я, честно говоря, иллюзий не питаю.

– Почему?

– Сдалась я ему сто лет со своим проблемным подростком. Поженитесь! С кем такое случалось?