Как-то летом я летела в Милан через Стамбул. Рейс был ночным и стыковочным. Причём стыковка была совсем короткой – часа полтора, не больше. Но вылет из Москвы сильно задерживался. И к тому моменту, когда наш самолёт начал набирать высоту, стало очевидно, что успеть пересесть в турецкой столице на миланский рейс практически невозможно. Но, как известно, надежда умирает последней.

Поэтому, умом понимая, что шансов немного, но сердцем чувствуя, что вероятность успеть всё-таки есть, я и три прекрасные женщины, подруги по обстоятельствам, с которыми я успела познакомиться во время рейса, опрометью помчались к гейту, обозначенному на табло для трансферных пассажиров. В этом лихорадочном забеге мы умудрялись даже поддерживать друг друга, смеяться, плакать от бессилия что-либо изменить и по очереди тащить довольно тяжёлый небольшой чемоданчик одной нашей новой знакомой, так как у неё их оказалось два. Тележек вокруг не было, а донести два чемодана (без колёсиков) за оставшиеся до рейса пять минут она бы просто не смогла.

К моменту окончания нашего кросса мы были в мыле, как загнанные лошади, но знали друг о друге практически всё: кто где работает, замужем или «в поиске», у кого какие дети и так далее. Даже умудрились обменяться телефонами. Когда мы добежали до злополучного гейта (в противоположном конце аэропорта), то мечтали только об одном – успеть загрузиться в самолёт. Сомнений не было – заходить будем последними.

Но неожиданно мы обнаружили целую толпу, ожидающую посадки. Оказалось, что одному из пассажиров стало плохо. Его увезли в медпункт. И теперь все ждали, что будет дальше. Собственно, благодаря такому повороту событий мы и смогли успеть. Мои новые подруги дважды сбегали на перекур. Мы вместе выпили по бокалу игристого за благоприятный исход нашего забега. А посадку всё никак не объявляли. Мы изрядно утомились. Ведь не спали всю ночь. Даже допинг уже не помогал. Прошло ещё часа полтора.

Наконец на электрической санитарной тележке привезли того самого пассажира. Он был серого цвета. Мне показалось, что ему по меньшей мере лет шестьдесят. Мои говорливые подруги тут же расспросили его, кто он и откуда, и что с ним случилось.

Он поведал, что просто долго возвращается домой в Милан, где сейчас работает, из Колумбии (там он родился – в солнечной Картахене). Пользуясь небольшим отпуском, летал проведать места, где провёл детство. Родителей у него не было.

Двадцать часов полёта. Очень устал. Уже здесь, в стамбульском аэропорту, почувствовал себя плохо. Турецкие медики сделали укол. Сейчас вроде бы стало чуть лучше.

С прибытием колумбийца нас оперативно загрузили в самолёт. Буквально минут за десять. Скорость нашей погрузки могла конкурировать только со скоростью нашего ночного забега по турецкому аэропорту.

Казалось, что может ещё произойти?! Лайнер набирал высоту. Пассажиры мирно готовились ко сну.

Но спустя час, когда мы уже собирались дремать, вдруг зажглось основное освещение салона. Началась суета. Оказалось, что колумбийцу снова стало плохо. Он даже не успел рассказать пытавшимся его спасти стюардессам и пассажирам рейса ТК 1877 Стамбул – Милан, что его беспокоит, что не так. Просто стал задыхаться и уже не мог говорить. Поэтому было совершенно непонятно, какую помощь ему нужно оказать. Кто-то протягивал баллон с кислородом, крепкий парень в белых шортах (медик из числа пассажиров) делал искусственное дыхание, молоденькая стюардесса-итальянка, совсем девочка, стояла рядом со стаканом воды. Она была готова при первой необходимости обеспечить любую поддержку, сотворить даже невозможное, только бы всё обошлось (она была белого цвета; очевидно, что так близко она видела грань между жизнью и смертью впервые). Всё это было очень быстро. Меньше пяти минут. Колумбийца трясло, как в лихорадке. Он молчал. И вдруг совсем перестал дышать…

Его душа выпорхнула. И уже не захотела возвращаться в уставшее от многочасовых перелётов тело.

И все мы, пассажиры этого рейса, стали невольными свидетелями его ухода (или перехода?).

Интересно, его душа долетела вместе с нами этим рейсом до Милана или, обретя неожиданную свободу, устремилась туда, где ей было особенно хорошо?

Эти странные вопросы кружились в моей голове и не находили ответа.

Его тело накрыли большим пакетом. Соседей пересадили на свободные места. Все пассажиры тихо молились. Было странное ощущение общности со всеми летящими рядом со мной. Как будто весь мир сосредоточился в этом одном самолёте, болтающемся в небе над Италией.

Когда борт приземлился, в салон вошла целая бригада медиков, зафиксировала время и факт произошедшего. Выяснилось, что колумбийцу по паспорту было чуть больше сорока лет. Совсем молодой. А мне показалось: за шестьдесят. Но это было уже неважно. Я даже не знаю, как его звали.

«Какой процент людей покидает этот мир в небе?» Надо посмотреть статистику. «Это хорошо или плохо? Вроде ближе к Творцу». В голову лезла всякая чушь.

Пассажиры понимающе сидели на своих местах. Было тихо, как в склепе. Только звук метронома, издаваемый медицинским измерительным прибором, монотонно отсчитывал секунды. 00:37 по Милану, или 01:37 по Москве. Ночь перетекала в утро. Медленно зарождался новый день.

Когда в жизни случаются подобные события, то сначала сложно понять, почему судьба сделала тебя свидетелем чужой трагедии.

Происходящее разворачивается на твоих глазах, как в кино. Только ты не можешь выйти из кинотеатра, прогуляться до буфета или просидеть весь сеанс, от страха зажмурившись. Ты на борту, вокруг бескрайнее небо, поэтому ты активно участвуешь или как минимум сопереживаешь.

Это знак? Предупреждение о чём-то? Наказание за что-то?

Самое главное в таких ситуациях – не накручивать себя. Нужно суметь посмотреть на ситуацию вне привычной логики.

Говорят, для того, чтобы в жизни получить больше поддержки от Вселенной, нужно найти как можно больше людей (или душ), которым ты нужен, которым ты можешь помочь.

Мой знакомый учитель предположил, что человек из Колумбии, так и не долетевший до Милана, был очень одинок. У него не было родственников. Да и друзей, которых он хотел бы увидеть на собственных похоронах, было совсем немного. И его душа выбрала нас – людей, казалось бы, случайно очутившихся с ним в самолёте. Выбрала, просто чтобы не чувствовать себя одиноко. Вы спросите, почему «казалось бы»? Потому что мы не можем доподлинно это знать. Что было с нами до прихода в этот мир? Мы не помним. Или забыли. Возможно, наши судьбы (или души) пересекались. И тогда получается, что мы стали избранными для того, чтобы стать невольными свидетелями перехода колумбийца из этого мира в следующий. Значит, мы были способны что-то важное дать уходящей душе колумбийца. Никто другой, только мы.