Среди лакомств, которые на Западе ассоциируются с миром детства, особое место, несомненно, занимают печенья и конфеты. От сладостей, которые выпрашивает маленькая Аврора в «Спящей красавице» (la Belle au bois dormant, Перро, 1695), до знаменитых конфет Берти Боттс в «Гарри Поттере и философском камне» (Harry Potter à l’école des sorciers, 1998), не говоря уже о домике ведьмы из сказки братьев Гримм «Гензель и Гретель» (Hänsel et Gretel, 1812), который целиком сделан из хлеба, пирожных и сахара, сладости давно стали неотъемлемой частью детской литературы, особенно ее сказочных измерений. Вспомнить тот же колодец, в который падает Алиса, а затем видит полки, украшенные банками с апельсиновым мармеладом. Флакончик с приклеенным аптечным ярлычком с надписью «Выпей меня!», содержимое которого в конечном счете Алиса решается употребить, «имеет вкус вишневого пирога, ананаса, жареной индейки, сливочных помадок и поджаренных в масле хлебцев – все прелести рождественской трапезы в одном глотке» (Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес», Alice au pays des merveilles, 1865). Подумать только – все гурманские удовольствия золотого викторианского детства в одном глотке!

Детский французский термин, придуманный путем удвоения слога, bon-bon, использовался для обозначения лекарства для детей, которое валяли в сахаре, чтобы было легче жевать малышам. Впервые он появился в 1604 году в «Дневнике» (Journal, 1601–1628) Жана Эроара, врача молодого Людовика XIII. Ришелье (1680) и Фюретьер (1690) связывали его исключительно с миром детства, определяя это как слово ребенка, придумавшего обозначение угощения. С конца XVII века bon-bon стал ассоциироваться с игрушками, а в последнее столетие Старого порядка и вовсе перешел в категорию подарков, которые надеялся получить каждый ребенок. Защищая сахар от противников в 1715 году, англичанин Фредерик Слэр даже включает в число своих аргументов тот факт, что лишение детей сахара расценивалось актом жестокости, если не грехом! А Жан-Жак Руссо советует измерять милосердие ребенка не деньгами, которые он может дать, а его способностью безвозвратно отдать «те вещи, которые больше всего ему дороги: игрушки, сладости и закуски» («Эмиль», Émile, 1761).

Вкус к сладкому как инстинктивный источник удовольствия является врожденным у новорожденных. Содержащее лактозу грудное молоко сладкое, что стимулирует аппетит маленького ребенка, – медицинский дискурс Средневековья даже рекомендовал смазывать рот младенца медом. «Необходимо насыщать медом те продукты, что для ребенка полезны, и солить те, что вредны для него», – такие наставления давал французский писатель Мишель де Монтень в своих «Эссе» (Essais, 1580–1588). Равно как любовь к сладкому, дети испытывают естественное отвращение к твердой и горькой пище. Врачи того времени советовали матерям и кормилицам во время отлучения от груди натирать соски чесноком, алоэ вера или горчицей. Можно сказать, что переход от сладкого к соленому представляет собой своего рода переломный момент, когда мы оставляем детство позади. Вот что пишет об этом Фюретьер в «Мещанском романе» (1666):

Он стал таким хитрым и капризным, что совсем отбился от рук. Его более не интересовали ни сахарный миндаль, ни пряники: он яростно требовал куропаток и тушеного мяса. Мы перестали дарить ему погремушки и куклы: отныне он требовал драгоценности, полные бриллиантов, и тарелки из позолоченного серебра.

Наравне с игрушками (куклами и погремушками) миндаль в сахаре и пряники считались неотъемлемым атрибутом детства.

Эта врожденная тяга к сладкому и не менее естественное отвращение к горькому обретают научное доказательство в прошлом веке. Выдвинутое эволюционное объяснение основано на том, что сладкий вкус указывает на наличие в природе калорийных веществ, которые легко усваиваются организмом. А вот горький – признак токсичности. Таким образом, горький вкус требует обучения – но ровно как и кислый, острый, крепкий или вообще несвежий. Именно вопрос обучения вкусу лежит в основе семейной близости, изображенной Франсуа Буше на картине под названием «Завтрак» (Le Déjeuner, 1739): чтобы приобщить своего маленького ребенка к социуму, мать приучает его к горечи кофе.

Будь то няня, гувернантка или мать, женщина отнюдь не лишена того самого младенческого пристрастия к сахару. По крайней мере до тех пор, пока мальчики не достигали разумного возраста, их воспитанием занимались женщины. Считалось: если женщина питает пристрастие к сладкому, дети становились не менее зависимыми от этого вкуса. Об этом рассказывает стихотворение, сопровождающее гравюру Абрахама Босса с изображением кондитерской пекарни (1635):

Иными словами, служанки способствовали пристрастию маленьких детей к сладостям. Писатель Шатобриан в «Мемуарах о моей жизни» (Mémoires de ma vie, 1826) делится следующим опытом: его гувернантка Ла Вильнев «тайком угощала всем, что могла найти», «набивая его вином и сахаром». Таким образом, общее пристрастие к сладостям символизирует глобальную слабость, приписываемую и женщинам, и детям.

В 1542 году, когда итальянский писатель Алессандро Пикколомини пишет «Воспитание благородного человека в течение всей его жизни» (Institutione di tutta la vita dell’huomo nato nobile) для сиенской поэтессы Лаудании Фортегуэрри Коломбини, которая только что подарила жизнь сыну, он предполагал, что в возрасте пяти лет ребенок будет передан на попечение воспитателя, который позаботится об исправлении его естественных недостатков, одним из которых являлось обжорство. Только рука человека путем обучения могла исправить природное обжорство и пристрастие ребенка к сладостям. Одна из королевских легенд описывает гасконское крещение будущего короля Генриха IV следующим образом: отец его, Генрих д’Альбре, «натирал маленькие губки зубчиком чеснока и заставлял его сосать каплю вина <…>, чтобы воспитать в нем темперамент более мужественный и крепкий» (Ардуэн де Перефикс, «История короля Генриха Великого», Histoire du Roi Henri le Grand, 1661). В начале XXI века это клише не теряет своей актуальности, особенно в сфере маркетинга: именно отец, а не мать знакомит ребенка с мужественным вкусом сыра или горчицы!

Не покидая сферу удовольствий, предназначенных для взрослого поколения, со второй половины XVIII века шоколад стал занимать нишу лакомств для детей. Именно через превращение в сладости какао вошло в мир детских гурманов, а не через чашку горячего шоколада, что, конечно, по-прежнему актуально среди взрослых. Бум производства какао в Южной Америке и Африке, развитие выращивания сахарной свеклы в Европе, а также индустриализация производства и переработки привели к резкому увеличению количества доступных продуктов начиная с XIX века. Последовавшее за этим падение цен просто не могло не привести к ощутимому социальному росту потребления сладостей на Западе. В течение XIX века ежегодное потребление сахара на душу населения в Англии выросло с 9 кг до 40 кг. Сахар и шоколад перестали быть привилегией элиты, а дешевые кондитерские изделия стали доступны в промышленно развитых странах уже с XIX века.

Во второй половине XX века ассоциация мира детства со сладостями и яркими красками кондитерских изделий укрепилась еще прочнее благодаря празднованию дня рождения – важнейшего момента в социальной жизни ребенка. Именинные торты, тарелки со сладостями и сладкие напитки – вездесущий сахар увековечивает день юного короля сладкой горы. Самое главное в праздновании то, что имениннику и приглашенным друзьям разрешается вдоволь наесться сладостями – под взором бдительных взрослых.

И все же следует остерегаться анахронизма и ошибочно полагать, что детские лакомые блюда ограничиваются одними сладостями. Это все равно что забыть огромный период со Средних веков до XVII века, отмеченный дефицитом и дороговизной тростникового сахара. Предыдущим поколениям приходилось давиться слюной от воспоминаний о фруктах, которые они воровали и ели прямо с деревьев, а еще от соленых блюд и, самое главное, от простого хлеба. В письме, написанном 6 мая 1700 года, мадам Палатин, невестка Людовика XIV, поведала о воспоминании из детства, которое провела в Гейдельберге и там неудачно продегустировала соленую еду: тарелки с ломтиками капусты и бекона – их она ела тайком:

Едва я проглотила третий кусочек, как вдруг пушка на террасе прямо под моим окном выстрелила, потому что в городе начался пожар <…> и я, боясь быть застигнутой врасплох, выбросила из окна и свою салфетку, и тарелку с капустой. У меня не осталось ничего, чем можно было бы вытереть рот. Я услышала шаги на деревянной лестнице: то был курфюрст[53], наш покойный отец. Он вошел в мою комнату, чтобы посмотреть, где пожар. Увидев мой рот и подбородок, он начал ругаться: «Господи Боже, Лизелотта, ты только взгляни на свою чумазую мордочку!» Я ответила: «Папа, уверяю, это всего лишь мазь для моих потрескавшихся губ». Папа продолжил: «Но на твоем лице кусочки свинины», – и я разразилась хохотом. Ла Рогрев тоже поднялась наверх и прошла через мою дамскую комнату. Она вышла и сказала: «Ах, в дамской комнате пахнет печеной капустой!» Курфюрст все понял и произнес: «Должно быть, это мазь для твоих потрескавшихся губ, Лизелотта!» Видя, что курфюрст в хорошем настроении, я призналась в содеянном.