Необходимость упоминания еды в либертинских рассказах и романах обусловлена почти систематической связью между соблазнением и удовольствиями за столом. Ужины, закуски и угощение сладостями служат прелюдией к другим чувственным удовольствиям. Казанова (1725–1798) в начале «Мемуаров» (Mémoires) тесно связывает удовольствия стола и любовное наслаждение:

Возведение чувственных наслаждений в культ всегда было моей главной заботой: еще никогда у меня не было дела важнее. Чувствуя себя рожденным для прекрасного пола, я всегда любил женщин и заставлял любить себя, как только мог. Кроме девушек, я всегда горячо любил хорошую еду <…>. Мое сердце тает, когда я пробую блюда с прекраснейшим вкусом: запеканка из макарон в исполнении хорошего неаполитанского повара, испанское мясное рагу олья подрида, жирная ньюфаундлендская треска, дичь с обволакивающим нос ароматом и сыры, еще более совершенные, когда живущие в них организмы становятся видимыми. Что касается женщин, то запах каждой моей возлюбленной всегда казался мне сладким и неотразимым.

Французский писатель Маркиз де Сад (1740–1814) не смог остаться в стороне и потому в «Новой Жюстине» (La Nouvelle Justine, 1799) писал, что «…после услад похоти нет ничего слаще, чем застольные радости <…> Если так просто воспламениться в предвкушении распутства, почему нельзя возбудиться от гурманства? Я вам признаюсь <…> невоздержанность в еде – это мое божество, в моем храме этот идол стоит рядом с культом Венеры, и у ног их обоих я нахожу счастье»[46]. В том же романе мадам Клервиль доводит эти два удовольствия до апогея, поедая своих любовников!

Четверостишия, сопровождающие гравюры с изображением кулинарных профессий, играют на сексуальной двусмысленности, добавляя эротический подтекст к некоторым вполне невинным изображениям. Например, в работе французского гравера Боннара (XVII век) «Кондитер» (Patissier):

Другой пример – «Небольшая картина с сыром» (La Crieuse de petit fromage):

Антрополог Клод Леви-Стросс подчеркивал, насколько «глубока аналогия, которую во всем мире человеческая мысль проводит между актом совокупления и актом принятия пищи, до такой степени, что многие языки обозначают эти процессы одним и тем же словом» («Дикий разум», La Pensée sauvage, 1962). В использовании метафоры еды для выражения сексуального желания европейские языки не стали исключением. Хотя основное значение слова friand связано с лакомым блюдом, выражения с этим словом – friand morsel, friand pâté (лакомый кусочек) – используются уже для описания красивой женщины: «voilà une fort belle femme, c’est un morceau bien friand» (какая красивая женщина, настоящий лакомый кусочек), – и Фюретьер говорит именно об этом в «Словаре» (1690) без всякого зазрения совести. Перед нами настоящее клише европейской литературы.

Давайте прочитаем рассказ из сборника «Мраморные ступени» (I Marmi, 1553) итальянского сказочника Антона Франческо Дони, «Новелла о джентльмене» (Novella della gentildonna):

Из города приехала <…> юная маленькая особа, замужем всего несколько месяцев. Она напоминает мне ломтик свежепросольной свинины, который так и тает во рту. Уверяю вас, это не тот случай, когда говорят: «Жесткое мясо закаляет мужчину», – этот изысканный ломтик хорошо приготовлен и приятен на вкус. Женщина возбудила во мне аппетит, и даже без приправ, без всякого сенбернарского соуса, я бы вдоволь ею наелся.

Мадемуазель Кормон из «Старой девы» (La Vieille Fille, 1837) Бальзак описывает как «упитанную куропатку, манящую нож гурмана», а главная героиня одноименного романа «Нана» (Nana, 1880) Эмиля Золя кажется «поджаристой со всех сторон, горячей, как перепелка». Если женщина становится деликатесом для Бальзака, то он без колебаний разовьет метафору до превращения сердца соблазнителя в настоящее ресторанное меню, пока гурман Доден-Буффан украшает стены своей столовой портретом хозяина Гримо де Ла Реньера и несколькими очень фривольными гравюрами. Пышнотелая и немного застенчивая, школьная учительница Андреа воплотила эту сексуальную метафору удовольствия от еды перед камерой итальянского режиссера Марко Феррери. Стоит отметить, что фильм спровоцировал настоящий скандал на Каннском кинофестивале 1973 года[47]. Даже сегодня о женщине можно сказать, что она «аппетитная» и «сладкая штучка», а брачная ночь – момент, когда «потребляется» сам брак.