Однако шоколад – далеко не единственный продукт, который принято считать афродизиаком. Спаржа и артишоки полезны для мужского здоровья, а устрицы и инжир – для женского, содержат сильный сексуальный подтекст в западной культуре. Так, скрытое либертинское значение артишока и бокала вина как символа вкуса в серии гравюр «Пять чувств» (Cinq sens) Абрахама Босса, написанной около 1638 года, подкрепляется томными взглядами, которыми обмениваются мужчина и женщина, когда она нежно тянется к кончику артишока. Как и во многих других изображениях пяти чувств в XVI и XVII веках, вкусовая чувственность и эротическая тесно связаны между собой. Удовольствие в еде может быть метафорой сексуального наслаждения или прелюдией к занятию любовью.

В прямом и переносном смысле порядочные молодые девушки ни за что не стали бы есть спаржу или артишоки:

Увы! Мутон (так она ласково называла своего мужа наедине; он же, в свою очередь, называл ей Мутонной), когда мы были девочками, нам приходилось жить с такой сдержанностью, что даже самая смелая из нас не осмелилась бы поднять глаза на мальчика <…> А если бы одна из нас съела спаржу или артишоки, на нее тут же стали бы показывать пальцем; а теперь современные девушки почти так же бесстыдны, как и придворные пажи (Фюретьер, «Мещанский роман», Le Roman bourgeois, 1666).

При этом дикий артишок, chardonnette, советовали бесплодным женщинам, а выражения aller à la chardonnette («ходить к чертополоху») и échardonner («чертополошить») обозначали половой акт в языке XVII века, в частности, в «Комической истории Франсиона» (Histoire comique de Francion) Шарля Сореля. А аптекари продавали засахаренные стебли артишока, чтобы dénouer l’aiguillette («разжечь страсть») – способствовать зачатию.

Раскрытые устрицы в натюрмортах и жанровых сценах вносят не меньший сексуальный подтекст, поскольку моллюск – тот же афродизиак, что шоколад и артишоки. Вызывающий взгляд устремлен на всякого, кто рассматривает картину Яна Стена «Девушка с устрицами» (La Jeune Fille mangeant des huîtres, 1658–1660). Кажется, будто легкая ухмылка героини и раскрытая устрица, готовая к употреблению, олицетворяют весьма прозрачное приглашение к другим удовольствиям.

Картина «Продавщицы домашней птицы» (Les Volaillères) болонского художника Бартоломео Пассаротти (ок. 1580) служит еще одним примером взаимосвязи еды и сексуальности, которая столь часто встречается в европейской живописи того времени. Старая торговка домашней птицей крепко сжимает в своих руках петуха – птицу, считавшуюся похотливой. Молодая женщина рядом с ней держит ощипанную индейку, готовую к приготовлению, – отборное мясо. Не только кожа птицы уподобляется коже девушки, но и сама она, сидящая на переднем плане, с глубоким декольте и слегка обнаженной правой ногой. Кажется, будто героиня, что предлагает себя клиентам, и сидящая рядом с ней торговка – сводня. Таким образом, художник приглашает на трапезу, отведать и мясо птицы, и молодую женщину, а бокалы и бутылки, изображенные откровенно опрокинутыми во многих галантных сценах XVII и XVIII веков, напоминают о раскрепощающем воздействии вина на женщин.

Тема сексуального подтекста в продуктах питания также встречается и в средневековых баснях, фаблио, как, например, в истории о трех кельнских канониссах[45], пирующих в горячей сауне под непристойные песни скомороха. Для моралистов и проповедников позднего Средневековья сауна была местом ненавистным, сочетавшее в себе распутство, удовольствие от хорошей еды и погибель. На миниатюрах сауна отчетливо изображалась местом для распутных обнаженных мужских и женских тел, где неподалеку всегда находился накрытый стол и уютные кровати. Сложно поверить, но в те времена сауны делали смешанными, а некоторые из них даже официально использовали для проституции: там подавали еду и вино, как за стол, так и прямо в места для купания, а рядом стояли кровати для отдыха… Но натиск моралистов, усиленный страхом эпидемий, положит конец общественным баням в XV и XVI веках, но не их эротическим фантазиям.