Ухажеры находили в женском аппетите пользу для любовных подвигов: искусство обольщения отчасти состояло и в этапе дарения еды, а поэты ни раз используют метафору сладкого поцелуя возлюбленной. В XVII веке для описания любви женщины к лакомствам использовали выражение le nez tourné à la friandise: «Эту пословицу мы используем для обозначения женщины, чьи глаза полны любви» (Фюретьер, 1690). Ранее это выражение вошло во французско-английский словарь Котгрейва (1611), отмечавший, что фраза используется исключительно по отношению к женщинам. И если Жан Понта в «Словаре случаев совести» (1715) упоминает о чрезмерном пристрастии юной Теоделинды к джемам и фруктам, то, скорее всего, автор подчеркивает этим вероятную предрасположенность юной девушки к ухаживаниям, ибо сахар связан с распущенностью, а дарение фруктовых корзин часто используется влюбленными ухажерами как знак внимания. В опасном возрасте – 15–16 лет – именно добродетель девушки находится в опасности. Ее неразумное пристрастие к джему и фруктам, в конце концов, можно считать грехом простительным, однако оно вполне могло привести ее к гораздо более серьезным последствиям и непоправимой утрате ее добродетели. В книге «Любовь и стол» (La Table et l’amour, 1950) французский писатель Курнонский (1872–1956), так называемый «принц гастрономов», вновь подхватывает это клише: «Все хорошие любовники, которые нам известны, были гурманами. Никогда не ухаживайте за красивой женщиной, что не является знатоком в еде: вы совершите психологическую и даже физиологическую ошибку». Кажется, что женское гурманство не может быть полностью лишено сексуального подтекста и обязательно свидетельствует либо о предрасположенности к порывам страсти, либо компенсирует отсутствие половой жизни.

Стереотип о неумеренном аппетите, который сформировался еще в Средневековье, и по сей день висит мертвым грузом над женскими пищевыми удовольствиями. Более того, почти каждый из нас наверняка слышал о том, как в период беременности появляется неконтролируемая тяга к еде. Существует стереотип: если женщина не будет следовать своим желаниям в еде в период беременности, это может отразиться на плоде в виде родимого пятна на теле. Даже сегодня невус, врожденный порок развития эпидермиса, обычно называют «пятном цвета портвейна» или «винным пятном». Знаменитый французский хирург Амбруаз Паре (ок. 1509–1590) в своих трудах упоминал следы на теле, по цвету схожие с виноградом, вишней, инжиром и даже дыней. Считалось, что по цвету невуса можно было определить природу пищевых пристрастий: в XVIII веке помимо вина врачи связывали появление отметин с кофе и шоколадом! В то время как народная мудрость, по крайней мере до XIX века, связывает родинки с незакрытыми пищевыми потребностями матери во время беременности, медицинский дискурс относится к этому поверию довольно скептически. В XVII и XVIII веках врачи считали это еще одним проявлением народного заблуждения и способом оправдания для женщин безнаказанно потакать своему аппетиту. И вновь женское гурманство рассматривалось как физическое расстройство, а родимое пятно – как след импульсивной диеты матери.

В первой половине XVII века между креольскими женщинами из высшего общества Чьяпаса и их епископом разгорелся спор, в ходе которого священнослужитель пригрозил отлучить неслушающихся от церкви за то, что они пили горячий шоколад во время мессы. В знак протеста женщины избегали его собор и предпочитали ходить на богослужение в другие священные места, туда, где к ним относились более лояльно. Тогда епископ наложил на них обязательство посещать мессу только в его соборе, но женщины все равно предпочли оставаться дома. Вскоре после этого епископ скончался. Не исключено, что его кончина была связана с недавним конфликтом. Эта назидательная история, рассказанная Томасом Гейджем в «Новой истории о Вест-Индии» (Nouvelle Relation des Indes occidentales), вносит свою лепту в неоднозначную связь женщин и шоколада.

С самых ранних письменных свидетельств Испании шоколад считался напитком, игравшим роль афродизиака. Согласно «Правдивой истории завоевания Новой Испании» (Véritable histoire de la conquête de la Nouvelle Espagne) Берналя Диаса дель Кастильо (1495–1583), император ацтеков Монтесума пил шоколад перед тем, как вступить в половую связь с женщиной. Отец-иезуит Хосе де Акоста в «Естественной и нравственной истории Индии» (Histoire naturelle et Morales des Indes, 1590) писал: «Темный шоколад заставляет испанских женщин, привыкших к местным обычаям, терять голову».

Такая дурная слава вскоре пересекла Атлантику, и в воображении европейцев шоколад стал ассоциироваться с распутством и праздностью, матерью всех пороков. По ту сторону Ла-Манша в одном из четверостиший поэт Джеймс Уодсворт (1604–1656) тоже рассуждает о влиянии шоколада на любовный пыл пожилых женщин:

Ряд гравюр иллюстрирует связь между потреблением какао и эротическим вольнодумием. Так, «Кавалер и дама, пьющие шоколад» (Un cavalier et une dame buvant du chocolat) французского гравера Робера Боннара (конец XVII века) сопровождается откровенным четверостишием:

Кроме того, существует немецкая гравюра 1725 года, изображающая влюбленную пару, где мужчина готовится выпить чашку горячего шоколада, которым его только что угостила возлюбленная, – а под рисунком надпись: «Шоколад, восхитительный для питья и плодотворный по своему воздействию». Наконец, в Венеции, в пьесе Карло Гольдони «Кофейная» (La Bottega del caffè, 1750), когда молодой развратник Евгенио предлагает прекрасной Лизауре, которую он ошибочно принимает за куртизанку, выпить вместе чашку шоколада, сексуальный подтекст очевиден (Акт I, сцена XII):

Евгенио. Хорош у вас шоколад?

Лизаура. Отличный.

Евгенио. Вы умеете его готовить?

Лизаура. Моя горничная не мастерица в таком.

Евгенио. Хотите, я приду поучу?

Лизаура. Напрасно беспокоитесь.

Евгенио. Ну, приду пить с вами.

Лизаура. Он не годится для вас, синьор.

Евгенио. Я всяким буду доволен.

Пустите меня к себе на часок[44].

Повсюду в западном воображении шоколад ассоциировался с любовной страстью – то и есть яркий пример порождения Гулой Люксурии – в последние два века Старого порядка. Изнеженный Людовик XV упрекал мадам де Помпадур в том, что она «холодна как лед», и, в попытке исправить свою фригидность, маркиза в больших количествах пила горячий шоколад. А вот другая приверженка этого напитка, маркиза де Коэтлогон, пила так много горячего шоколада, что, если верить слухам, родила темнокожего ребенка в 1671 году. Правда, как объясняет историк Никита Харвич, все дело в том, что экзотический напиток маркизе каждое утро приносил слуга-африканец!