Гурманство включает в себя и пристрастие к лакомствам – то же стремление, но направленное на легкие, изысканные мелочи: конфитюры да пирожные. Это дополнение введено ради женщин – и тех мужчин, на них похожих.

Мадам де Сабле (1598–1678) была известна тем, что проводила одни из самых изысканных приемов французской аристократии. Даже родной брат короля отказывался от кулинарных изысков королевского двора ради великолепия блюд, подаваемых у маркизы. У герцога де Ларошфуко остались приятные воспоминания о морковном супе, тушеной баранине и говядине, а также каплунах с черносливом, которые он отведал в гостях у мадам де Сабле. Он буквально сгорал от желания отведать «две тарелки конфитюра, который [он] ранее никогда не пробовал», обменивался мнениями о новых и традиционных рецептах и мечтал, что однажды маркиза раскроет ему «секретные ингредиенты мармелада» и «настоящего конфитюра».

Мадам де Сабле, безусловно, гурманка даже на портрете, нарисованном едким пером Таллемана де Рео. Он изображает ее неуемной сладкоежкой, без конца изобретающей все новые кулинарные уловки – и сладкие, и соленые лакомства – и яростно оспаривающей рецепты из «Французского повара» (1651), первого литературного свидетельства о зарождающейся новой кухне. Она якобы «не сделала ничего выдающегося» и заслуживает «наказания за вопиющее оскорбление граждан». Мадам де Сабле, однако же, гордилась тем, что не понаслышке знала об утонченности и презирала всех тех, «кто не отличался вкусом к хорошим вещам». Да, ее аппетиты можно считать сверхразумными, но порядочна ли она в этом вопросе? Как отмечал один из ее друзей: «Что бы она ни делала, ее дом всегда будет одержим дьяволом, который обосновался прямо на ее кухне!» А вот уже в другом, идеально отточенном предложении, Таллеман де Рео указывал на чрезмерность и лицемерие маркизы, бросив тень подозрения на ее чревоугодие: «С тех пор, как она отдала всю себя кулинарному делу, так и стала величайшей сладкоежкой на свете». Кроме того, он в полной мере воспользовался сексуальной двусмысленностью слова friande, от которого происходит и friponnerie (плутовство), подразумевая ее неоспоримый вкус к галантности, но указывая и на отрицательную черту, приписываемую всем женщинам того времени, – сексуальную распущенность. Тридцать лет спустя Фюретьер вспомнил этот лингвистический сдвиг, иллюстрируя глагол friponner (есть вне трапезы), всего одной фразой: «У женщин всегда в кармане припрятано что-то, чем они могут перекусить (friponner)», – неизбежное женское обжорство. А что, если чревоугодие, сведенное до пристрастия к сладкому, действительно характерно лишь для одного пола и демонстрирует врожденную слабость?