Из подобной строгости в осуждении пьянства следует, что к чревоугодию – в современном его понимании, – стало быть, относились более благодушно. В самом деле католическая церковь боролась со скандалом, вызванным участившимся пьянством священников и монахов, но никак не с любителями вкусно поесть. Пока удовольствие от еды и питья не приводило к непристойному поведению, беспорядкам или разврату, католическая церковь закрывала глаза. Составленный в 1706 году под эгидой Шарля-Иоахима Кольбера, епископа Монпелье, катехизис учил верующих, что чревоугодие – это неупорядоченная любовь к еде и питью, а «на вопрос, почему любовь к еде называют беспорядочной, последовал ответ, что любовь к еде и питью в равной степени может быть умеренной и разумной».

Любовь тем более умеренна и разумна, что наслаждение вкусом было предначертано Богом. Христианский провиденциализм преуменьшал грех чревоугодия. Примирительную позицию иллюстрирует случай доктора теологии Жана Понтой (1638–1728) в Словаре совестливых случаев (Dictionnaire des cas de conscience, 1715), справочнике, что постоянно переиздавался на протяжении XVIII века: «Сидоний [вымышленный персонаж] имеет привычку наедаться и напиваться досыта, и делает он это главным образом для того, чтобы получить удовольствие, которое находится, по его мнению, в мясе и вине. Совершает ли он при этом какой-либо грех, если муки совести его не терзают?» Божественное провидение, равно как и отсутствие абсолютных пищевых запретов в христианстве, свидетельствуют в пользу Сидония:

Ибо верно, что безо всякого греха можно испытывать, притом добровольно, удовольствие, которым Бог наградил действие еды и питья, коли не используешь их с целью получить его, а пьешь и ешь, чтобы силы вернуть и сохранять себя в здравии.

Не остается сомнений в том, что получаемое от пищи удовольствие Бог предназначил для человека затем, чтобы побудить его есть, восстанавливать силы и таким образом поддерживать жизнь в теле. Провиденциальный вкус пищи и не менее провиденциальное удовольствие от ее вкуса отвечают физиологической потребности человека и божественному предписанию «расти и размножаться», подобно тому, как в «Этюдах о природе» (Études de la nature, 1784) писатель Бернарден де Сен-Пьер изображает пышные бока спелой дыни, которая так и приглашает за стол всю семью. Как писал отец-иезуит Винсент Удри (1630–1729):

Природа поставила нас перед необходимостью поддерживать свою жизнь с помощью пищи, и совершенно очевидно, что здесь мы находимся во власти ее и обязаны ей подчиняться. Более того, она приложила сюда удовольствие от вкуса, без которого мы испытывали бы такое же отвращение к еде, какое испытываем к лекарствам.

Появившись на свет еще в трудах средневекового богослова Фомы Аквинского, эта теория проделала долгий путь к тому, чтобы снизить градус вины, испытываемой за гурманское удовольствие. «Разве это не своего рода дань уважения щедрой руке, которая наградила человека множеством благословений, чтобы человек знал, как использовать их наиболее праведным образом?» – гласит предисловие к книге «Королевская и буржуазная кухня» (Cuisiner roïal et bourgeois, 1691). Его безымянный автор взывает к провиденциализму и хорошим манерам христианской цивилизованности, чтобы оправдать любовь к хорошей еде во Франции среди элиты. Католическое оправдание вины за удовольствие, получаемое от пищи, основано на амбивалентности Гулы: выбрав лишь одно из двух его значений, системы исповеданий бросали позор либо на обжор, либо пьяниц, не осудив при этом честности гурмана. Духовные наставники признавали возможность искренне испытывать удовольствие от еды и питья, избегали упоминания гастрономических пристрастий и не ставили под сомнение регулярность перекусов в качестве второго приема пищи в дни поста. И все же гурман совершает не меньший грех, по мнению священнослужителей, если единственная цель трапезы заключается в наслаждении вкусом, а сам человек выходит за грани умеренности и разумности. Но все же понятие необходимости никогда не имело четких границ и потому служило на благо примирительной позиции многих церковников по отношению к хорошей еде, особенно учитывая признания католической церкви в том, что качество и количество пищи должно отражать происхождение, статус и социальное положение гостей. Если на церковном столе запрещались любые «излишества», а чревоугодие рассматривалось как грех, при котором человек ест и пьет «с излишней роскошью, или изысканностью <…>, или получая от этого излишнее удовольствие», то именно духовник определял границы подобной неумеренности, опираясь на возраст, пол и социальный статус того, кто пришел к нему на исповедь. В этом кроется вся тонкость риторики казуистики.

Своими предписаниями и запретами католическая церковь из поколения в поколение внушала верующим, что в еде необходимо соблюдать норму. Являясь важнейшей воспитательной силой и моральным авторитетом, Церковь оставила свой след на многих современных трактатах о цивилизованности. Начиная со сцен трапезы Христа и заканчивая общинными трапезами религиозных орденов, Церковь сделала стол важной частью социальной торговли между людьми. В то время как перекусы между приемами пищи, съеденная тайком еда и обжорство по-прежнему подвергались осуждению, особенно ценилось умение делиться, дружелюбие и хорошие манеры.

В прямом смысле слова, но учение Церкви привело к возникновению изысканной гастрономии: удовольствие от вкусной пищи принималось лишь при соблюдении определенных правил, главными из которых являются хорошие манеры за столом и потребность в общении. А еще наслаждение от еды дозволялось в тех случаях, когда прием пищи соответствовал распорядку дневных трапез. Восхваляя умеренность и благопристойность за столом без осуждения удовольствия, католическая церковь шла бок о бок с западной элитой в «процессе цивилизации аппетита», что возбраняет любое обжорство, но ценит гурманов. В Италии, как и во Франции, требовательная и воинственная Церковь Контрреформации избегала вмешательств на пути гедонистических удовольствий мира еды.