В эпоху Нового времени (XVI–XVIII века) за католическим духовенством обоснованно закрепилась репутация вкусной кухни. Помимо этого, религиозные общины активно занимались производством качественных продуктов питания и настоящих деликатесов. Действительно, трактаты о правилах приличия для духовных лиц, изданные с момента открытия Тридентского собора (1545–1563), признавали порядочность ручного труда, например занимаясь дистилляцией трав и цветов и изготовлением конфитюра или цукатов – все это никак не противоречило статусу религиозного послушника, тем более что садоводство считалось непременным атрибутом хорошего священника. Что же до монастырей с их садами и фермами, то их правила не запрещали ни ручной труд, ни использование сахара, яиц или муки… В результате религиозные общины приобрели отличную репутацию в выращивании фруктов и овощей, а также в изготовлении соленых и сладких лакомств, сыра, пива, вина и ликера. Жженый сахар из Пуасси, леденцы из Морета, апельсиновый мармелад из Лиона, фаршированные оливки из Экс-ан-Прованса, миндальные пирожные и лакричный сироп в парижских слоеных пирожных – лишь малая часть всех тех восхитительных лакомств, которые готовили монахини католической Контрреформации накануне Французской революции. Об этом даже с ностальгией упоминает Гримо де Ла Реньер сразу в нескольких томах «Альманаха гурманов» (1803–1812).

Кроме прочего, именно католическая церковь сыграла ключевую роль в «изобретении» шоколада и его распространении в Европе. Идея добавить тростниковый сахар в горькое какао ацтеков взбудоражила западные вкусовые рецепторы. Как правило, задумку приписывают кармелитской общине родом из Оахаки в Мексике – из-за чего шоколад некоторое время был известен как «лакомство Оахаки». По тому же принципу первые какао-бобы привез в Испанию в 1528 году наемник-миссионер Ольмедо, а их распространение на территории Испании в Золотом веке произошло благодаря целой сети религиозных общин. Но всего этого бы не случилось, если бы не прочные отношения французских общин Умбрии, Тосканы, Венето и общин Пиренейского полуострова. Роль шоколада возросла настолько, что уже в 1624 году немецкий богослов Иоганн Франц Рауш жаловался на беспорядки, вызванные в монастырях из-за употребления этого согревающего напитка…

По сравнению с похотью и особенно алчностью, грех чревоугодия занимал второстепенное место среди мишеней католических проповедников Нового времени, но все же воздержание от застольных удовольствий широко приветствовалось в католическом мире. Начиная с эпохи Возрождения и до начала XIX века существовало ригористическое католическое движение, враждебно настроенное к лакомой еде. В век изысканных трапез гурмана Людовика XV приходской священник Лоран-Жозеф Коссар (1753–1802) яро выступал против обжорства, этой «любви к хорошей пище, <…> этой чувственности, что движет человеком и заставляет его в жадном приступе искать все новые изыски, иными словами, изощренное чревоугодие, что лишает всякого стыда, ибо свойственно людям высокого ранга. <…> разве человек был создан для наслаждения собственными чувствами?» Пока новая кухня Франции только начинала свое формирование, все более образцовый характер носил стол аббатства Пор-Рояль, в котором монахини полностью отказались от мяса и соблюдали правило вечного поста. Их рацион составляли исключительно овощи, подаваемые зачастую в виде бульона или салата, а также фрукты, яйца и небольшие порции рыбы. Во время Великого поста есть и пить вовсе запрещалось до 6 часов вечера, а единственная еда, которую разрешалось есть в этот период, состояла из бульона и «кореньев» – самых горьких овощей в западном воображении – и воды. Зимой при этом трапезную не отапливали. Во время приема пищи строго соблюдали тишину, пока кто-нибудь зачитывал вслух несколько страниц Нового Завета. Более суровым реформам подвергли монахинь аббатства Ла-Трапп под руководством аббата де Рансе (1626–1700): их строгая диета исключала мясо, рыбу, яйца, вино и даже белый хлеб.

В трактате «Духовное воздержание» (Lo scalco spirituale, 1644) неаполитанский отец Энрико да Сан Бартоломео дель Гаудио христианский идеал поста и воздержания дополняет еще и стремлением к полной потере аппетита путем отказа от любых лакомых блюд. «Что может быть постыднее, чем быть рабом своего рта и желудка?» – взывал антверпенский иезуит и приверженец трезвого образа жизни Леонард Лессиус. «Нужно уметь бороться с искушениями, порождаемыми аппетитом, избегать вида и запаха соблазнительных блюд, а еще лучше – научиться представлять себе отвратительный запах и мерзкий вид, который вскоре приобретет любое изысканное блюдо. Тогда вы сможете отвернуться от еды», – гласило наставление Лессиуса церковнослужителям и светской элите, изложенное в небольшом трактате на латыни, впервые опубликованном в Антверпене в 1617 году. Позднее его перевели на французский язык и связали с работой другого поборника трезвости, венецианца Корнаро, «Беседы о трезвом образе жизни» (Discorsi intorno alla vita sobria, 1558).

Католическая назидательная литература продолжала нести в массы рассказы о строгом питании святых и блаженных, у которых обращение в веру было связано еще и с постом и воздержанием. Примером такого литературного произведения служит история Сезара де Бю (1544–1607): услышав зов Божий в 14 лет, он решил воздержаться от грешной пищи на весь Великий пост – или история Жанны-Франсуазы де Шанталь, которая постилась каждую пятницу и субботу после того, как ее супруг внезапно скончался в 1601 году. Люди использовали самые разные методы подготовки для соединения с Богом: выбор продуктов, к которым в обычное время питаешь отвращение (Жанна-Франсуаза де Шанталь), добавление в блюда горьких (Викентий де Поль) или даже нечистых (Агнес де Иисус) ингредиентов. Иезуит Антуан Боше описывал блаженного Жюльена Монуара, миссионера в Бретани, как человека, который «более довольствовался гречневой лепешкой среди крестьян, чем самыми изысканными блюдами, когда вопреки себе оказывался за самыми роскошными столами», в работе «Идеальный миссионер, или Жизнь отца Жюльена Монуара» (Le Parfait Missionnaire ou la vie du R. P. Julien Maunoir, 1697). Трезвость и отказ от изысканных блюд позволят вновь открыть в обычной пище «истинный вкус и удовольствие, которые мы должны находить в ней» (Лессиус, 1617), то есть истину Творения. Даже существует преемственность между пищевыми привычками в назидательных рассказах Старого порядка и средневековых житиях агиографии, однако в XVII–XVIII веках жизнеописания делали большой акцент на социальной полезности и стремлении к общественному благу, тогда как случаи анорексии все чаще рассматривали как патологию, нежели признак святости.