В зерцалах государей[18] великих и добрых мира сего предостерегают от опасных соблазнов стола. Как и распутство, чревоугодие становится неотъемлемым атрибутом тирании – так, например, в образе Сарданапала, описанном Боккаччо в «О судьбах известных людей» (De casibus virorum illustrium, 1355–1360), или в поэме «Как несчастна жизнь тирана» (Combien est misérable la vie du tyran, 1398–1402) прелата Пьера д’Альи. В «Романе о Фовеле» (Le Roman de Fauvel, начало XIV века) герой, образец порока и аллегория дурного правителя, скрепляет свой союз с Суетной Славой (Vaine Gloire) на свадебном пиру, устроенном Опьянением (Ivresse), Похотью (Lecherie) и Насилием (Outrage). Праздничный стол ломится от порочной пищи – жаркое из «греха, совершаемого против природы», драже, «засахаренное в зависти» – так свадьба перерастает в оргию. Ненасытный аппетит тирана обнажает его эгоизм, глупость и жадность, неутолимую жажду власти, чувственных удовольствий и материальных благ. Его голодная до всего сущность позволила превратить двор в место пороков, так что лесть, похоть, подлость и предательство сошлись в схватке за власть. Роковая судьба хозяина дома уже решена. Будучи презренным существом, находящимся во власти своих чувств, он почитал своим богом чрево. Тиран – враг Христа, чревоугодие – его грешный почерк.

Важно понимать, что пиршество не всегда олицетворяет погибель, это еще порой и пример назидания и совершенствования. Именно такой посыл несут в себе сцены трапез Христа, написанные для религиозных общин, – точно так же христианская агиографическая традиция демонстрирует достоинства воздержанности в еде, подчеркивая примером Святого Людовика. Если верить рассказам о жизни французского короля незадолго до причисления его к лику святых, Людовик IX (1214–1270) придерживался скромности в питании: если правитель и стремился выйти за рамки мирских правил и превратить свой рацион в подобие того, что едят в нищенствующих орденах, тем не менее он тщательно соблюдал свой сан и обязанности во время княжеских пиров и учитывал потребности здоровья. Даже будучи трезвым, он щедро разбавлял вино водой, равно то же делая с острыми соусами к жаркому и наваристыми супами. Щуку, любимый деликатес и мира сильных, и самого короля, он не просто отказывался есть, а приказывал раздавать в качестве милостыни. При этом Людовик активно употреблял в пищу продукты, которые считались ниже его социального статуса, как, например, горох, – или просто то, что ему совершенно не нравилось: так, во времена Великого поста он буквально заставлял себя пить пиво. Помимо чревоугодия, Святой Людовик вел борьбу и с грехами языка, теми, что совершались в речи, – сквернословием, руганью, богохульством, – и часто всплывали за роскошным столом. Особенно правитель следил за тем, чтобы его трапезы сопровождались назидательными беседами. Государь соблюдал так называемое пищевое благоразумие – та мудрость, что основана на чувстве меры. Но он был не единственным монархом с подобным мышлением. Его современник, король Кастилии и Леона Альфонсо X Мудрый (1221–1284), также пытался навязать приближенным умеренность в еде и питье, закрепив ее на законодательном уровне («Семь Партид», Siete Partidas), а дон Дуарте I Португальский (1391–1438) в трактате «Верный советник» (O Leal Conselheiro, 1433–1438) не забыл выразить собственное мнение о вреде чревоугодия.

Добровольное ограничение в питании оставалось все еще похвальным в экономике спасения. Так, например, в одном из центральных мифов XIII века «Поиски Святого Грааля» (La Queste del Saint Graal), глубоко укоренившийся в артуровском цикле, отшельник убеждает Ланселота, одного из рыцарей Круглого стола, отказаться от мяса и вина – хотя именно это было основой питания благородного воина. Важна в этом плане и символика хлеба и воды в средневековой литературе, что выражала отречение от мира, становление человеком, отошедшим от дел мирских.

Глядя на мистика Екатерину Сиенскую (XIV век)[19], современники видели в отказе от пищи путь к святости. Но способна ли церковь разумно наставлять верующих на освящающие пищевые практики? Богослов Жан де Жерсон опасался, что подобное покаяние зайдет слишком далеко, спровоцировав гораздо более серьезные грехи, нежели чревоугодие: гнев, вызванный раздражительностью истощенного организма, и гордыню, что появится в душе из-за осознания исключительности своего поведения. Так, богослов Фома Аквинский учил, что моралистам и педагогам следует настаивать на понятии умеренности (mediocritas): тот, кто недостаточно питает свое тело, грешит не меньше, чем тот, кто желает слишком многого. Будучи автором трактата «Сумма теологии» (Somme théologique, 1271–1272), священнослужитель не осуждал ни желания есть и пить, ни вкусовых удовольствий – это естественно, а значит, создано Богом и, следовательно, не несет в себе ничего плохого. Однако Фома Аквинский порицал «беспорядочное желание пищи», которое низводит человека до животного. Осознанное желание поесть – это прежде всего вопрос умеренности, баланса и социального приличия, отвечающий как физиологическим потребностям человеческого организма, так и психологическому благополучию. Таким образом, в XIII веке идеал умеренности пришел на замену идеалу ограничения.