Все эти образы достаточно пугающие, чтобы дать верующим понять степень ужаса чревоугодия и прежде всего его последствия. Изображения помогали увидеть пороки воочию, прийти к осознанию и исповедаться с чистым сердцем. Для историка современного же это помощь в ценном историческом определении Гулы. Хотя средневековое представление чревоугодника миновало гендерную стигматизацию – им легко мог оказаться и мужчина, и женщина, – оно часто указывает на определенные социальные категории, например тучный монах и кондотьер (авторства Таддео ди Бартоло для собора в Сан-Джиминьяно) или пышный кардинал (созданный Джованни да Модена в Болонье), выколовший себе дьявольским рогом глаз из-за попытки накинуться на жареную птицу. То же в литературе: и нобили, и придворные, и буржуа, и кардиналы, и даже папа Мартин IV, что свои грехи «искупает гладом больсенских, сваренных в вине угрей» (Чистилище, XXIV, 23–24), – образуют когорту бродячих чревоугодников в «Божественной комедии».

Изображаемое пороком богатых и влиятельных людей, чревоугодие опасно близко подступает к двум гораздо более серьезным смертным грехам: гордыне, которой подвержены те, кому жизненно необходимо проводить каждую трапезу с шиком и блеском, и жадности – по аналогии с притчей о богаче и Лазаре (Лк. 16: 19–31), где небедствующий пирует, игнорируя нищего у ворот. Действия чревоугодников, жадно бросающихся на пищу, напоминают алчность скряг, поглощающих все новые богатства. В обоих случаях люди грешат против бедных (в которых видится образ Христа) и нарушают принцип христианского милосердия и великодушия.

Особенно сильно сердце писателей Средневековья трогало, как цинично люди растрачивались на еду вместо того, чтобы подать милостыню и помочь ближнему: «То, сколько за день тратит один обжора, могло бы насытить сотни людей», – осуждал доминиканский проповедник Этьен де Бурбон (XIII век). Так же и духовник короля Франции Филиппа III Смелого, монах Лоренс, считал, что чревоугодники «без конца тратят и расточают свои богатства, чтобы наполнить кубки, из которых могли бы накормить сотни бедняков»[17]. С сожалением отмечал в конце XV века и артезианский священник Элой д’Амерваль: «В них [чревоугодниках] не больше и не меньше, чем от дурных богачей». В конце Средневековья к деньгам начинают относиться более рассудительно из-за экономики спасения: человек жадный и расточительный подорвал даже ценность труда, настолько чужое трудолюбие воспринимается зазря.

Таким образом, обилие еды и питья на адских столах, тучность грешников, безграничное пичканье себя самих и ужасающая вечность танталовых мук ясно свидетельствуют, что сущность греха чревоугодия кроется в чрезмерном употреблении вина и пищи, жадности и невоздержанности, времени, проведенном за столом. Как бы то ни было, присутствие на адских столах самых отменных и изысканных видов мяса, часть из которых подавали уже в начале трапезы для возбуждения аппетита вместе с кувшинами благородного вина, подчеркивает, насколько чревоугодие соотносилось также со стремлением к наслаждению хорошей едой через выбор блюд.

А что, если в качестве архетипа обжоры, этакого voracissimus (от лат. «прожорливый»), средневековые богословы выбрали Апиция, знаменитого гурмана Древнего Рима, который откармливал гусей инжиром, чтобы затем приготовить фуа-гра, и особое внимание уделял приготовлению рагу из языков фламинго?