Ураган прошел лишь под утро. Улегся, ворча, как рассерженный пес, и затих. Мы выбрались из убежища, разгребя нанесенный ветром песок и мусорные кучи. Перед уходом Тесла вложил в ладонь Ньют скрученный из ленты цветок.

Металлический монстр устоял. Асфальт перед ним усыпали осколки и фрагменты рам, но могучий каркас по-прежнему высился над нами.

Стеклянное молчание накрыло город – хрупкая, до звона пронзительная тишина. Вставало солнце, отблескивая янтарем и охрой, разливало по мокрым от ливня стенам марганцевый цвет. Лужи сверкали разбавленной кровью.

Я обернулась на здание, стремящееся в небо. Все же тайфун не прошел для него даром: одна половина накренилась, и гигант утратил свою симметричность, согнувшись. Он обрел что-то общее с Ньют – он, ее Дом, согбенный, словно старый великан. Несмотря ни на что, он оставался высоким, наверняка одним из самых высоких в городе – так же как Ньют, при всем ее уродстве, была гораздо лучше многих из нас. Как ни трудно мне оказалось это признать.

– Когда-нибудь он рухнет, – сказал Тесла, – и станет монументом ей. Самым большим на свете.

– Она его заслужила, – негромко добавила я.

Покидая убежище, мы закрыли и завалили обломками дверь. В каменном городе вряд ли нашлось бы место, чтобы похоронить Ньют. Да и свежая могила недолго пробыла бы целой – голодное зверье чует запах сразу. Пусть лучше девочка будет там, где ее не отыщут шакалы.

Дом был ей прибежищем всю жизнь и останется таковым после смерти. Она любила его и сохранила ему верность. А он продолжит оберегать ее покой – как много лет до этого.

Я уходила с чувством, что мы все сделали правильно.

Жара нагнала нас почти мгновенно. Мы вышли слишком поздно – рассвет уже горел в полную силу, и меньше чем через час солнце обрушило сверху всю свою жгучую злость. Мы жались к руинам, укрываясь в душных тенях, вальтер жег ладонь даже сквозь натянутый на нее рукав. Палец, обмотанный куском ткани, казалось, вплавился в спусковой крючок.

Мы бы не смогли донести тебя, думала я, оборачиваясь на громаду Дома. Ни донести, ни достойно упокоить. Жара и так может похоронить нас обоих…

Время стало роскошью, большей, чем чистая вода, – мы не могли выжидать до следующего предрассветного часа, до той узкой полоски дня, что позволяла идти, не задыхаясь. Наспех перекусив припасенным мясом, мы покинули Дом. Есть не хотелось, но от жары запасы грозили вот-вот испортиться. Я заставляла себя жевать подсохшие жесткие куски, пока от жареных тушек не осталась лишь горстка костей.

Останься мы в убежище до следующего утра, потеряли бы драгоценные сутки. За каждым камнем и каждой стеной мне чудился нацеленный ствол. Нас могли упустить, и мне хотелось в это верить. Еще больше хотелось верить в то, что ублюдки Немого уже смешаны с кирпичной пылью зданий, не перенесших тайфуна. Но вера определяет только субъективную реальность.

А твоей реальностью был этот город, думала я. Ты не просто впустила нас в Дом – ты позволила войти в свою жизнь. Спасла. А когда все обернулось так, как обернулось, сделала лучшее, что могла, – умерла, развязав нам руки…

Дорога шла в гору. Исполинский Дом остался далеко позади, и чем выше мы поднимались, тем приземистее и меньше он казался. По правую руку за руинами мелькала бесконечная оплавленная пустошь. Сквозь бреши в стенах брызгало блестящим антрацитом ее смятое полотно. Я поглядывала на сигналку – та показывала минимальный уровень озона, счетчик метана молчал. Пока что.

– Возможно, мы встретим других, – вдруг нарушил молчание Тесла.

Он не уточнил, кого именно, но я поняла и так. Конечно, мы могли наткнуться надругих. На бывших обитателей Дома. Да, город огромен, а они немногочисленны… Но это не помешало нам встретить Ньют.

Впрочем, эта встреча не принесла ей ничего хорошего. Мой взгляд сквозь запылившуюся ленту упал на миниатюрную булавку-клинок, поблескивающую на рюкзаке Теслы. Вспомнилось лицо Ньют, ее горящие восторгом глаза, отражавшие силуэт моего спутника.Ничего хорошего… Или все же?..

– Я надеюсь, мы разминемся.

Подъем закончился, впереди лежал крутой спуск. И, прежде чем ступить на растрескавшийся асфальт, я в последний раз оглянулась на едва видимый в дымке Дом. На огромный памятник маленькой, но по-своему великой душе.

Спасибо тебе.

Пустошь не кончалась. Она тянулась и тянулась, погребая в себя мегаполис. Где-то вдали, за распластанным черным полем, посверкивала в солнечных лучах полоска цвета металла.

– Вода, – сказал Тесла, прикрывая глаза ладонью. – Мы на острове.

Остановившись у очередных руин, мы укрылись от жгучего солнца за стенкой. Прислонясь к бетону, мой спутник долго рассматривал пустошь в бинокль.

Остров. Большая вода. Я вспоминала слова Ньют о сохранившихся мостах. По какому из них сюда дойдут мои – наши – преследователи?

– Тот котлован, что мы видели, – это озеро, – наконец сообщил Тесла, – но очень странное. Алое.

– Алое?

Он кивнул. Сдвинул маску на лоб, потер пальцами веки. На его скулах залегли темные тени, глаза обвела красная кайма.

Я пожала плечами. Алая вода. Может быть, железистые примеси в почве. Взгляд упал на торчащую из стены арматуру. Да уж, железа здесь точно с избытком.

– Что бы там ни было, оно не собирается нападать. – Я встряхнулась. Мышцы ныли. – А мы не собираемся туда идти. Или?..

– Нет. – Тесла покачал головой и убрал бинокль в рюкзак. – Наш пункт назначения дальше.

То, что наполняло озеро, меняло цвет. Солнце клонилось к закату на исходе седьмого десятичного часа, и алая клякса переставала отсвечивать золотом, приобретая оттенок старой меди.

Мы прошли не меньше тридцати миль, но пейзаж оставался прежним. Обсидиановая пустошь тянулась справа, бесконечные однообразные руины – слева, сзади и спереди. Казалось, шагай с закрытыми глазами – и пройдет час, другой, третий, а ничего не изменится. Но я не могла закрыть глаза. Я не могла не смотреть на Теслу.

Камень солнца падал за горизонт, но давящая жара уходить не спешила. Мы свернули в относительно целую многоэтажку, забрались в одну из пустующих квартир и, заблокировав вход, упали в спасительном сумраке.

Пот заливал лицо. Болели сбитые ноги, зудела кожа под слоем пыли и высохшего пота. Губы щипало от соли. Мы лежали прямо на полу, на россыпях штукатурки и выцветшей пластиковой крошки. Мелкие камни больно впивались в бока.

Сил не было даже на то, чтобы достать из сумки воду. Я лежала, неудобно вывернув голову, и смотрела, как ползет по полу какой-то крохотный обрывок, подталкиваемый легким сквозняком нашего дыхания. Ветер почти утих, после тайфуна наступил тяжелый душный штиль. Воздух остекленел; пахло мокрой пылью и сыростью, плесенью и грибами. Поганками.

На меня упала тень, закрыв восковой свет солнца. Тесла пошевелился, сел. Вынул из рюкзака бутылку и протянул мне.

Вода была теплой, с едва уловимым затхлым душком. Приподнявшись на локте, я жадно глотала прозрачную жидкость. Осушив до половины, с сожалением оторвалась и вернула бутылку. Тесла не стал возражать.

Пустая емкость отправилась обратно в рюкзак, а взамен нее появился маленький сверток. В обрывке холста виднелись кусочки колотого сахара и скрученные жгуты сушеных фруктов.

Ели молча. Я старательно разжевывала каждый шматок, глотая сладкую слюну. Сушка – отличная вещь, когда нужно восстановить силы. Ее мало где делают – не в каждом убежище есть теплицы-сады с плодоносными деревьями, и поэтому она стоит дорого. Сушку меняют на акумы по весу, один к одному. За хороший емкий акум, который держит заряд до недели, получишь пару-тройку порций.

После сладкого снова захотелось пить, но я ограничилась одним глотком. В сумке осталось полторы бутылки, этого должно хватить дня на два. Если не обнаружим источник, придется снова фильтровать. Лишь бы найти не слишком жгучую воду…

Солнце садилось. В комнате стоял еле видный туман – испарения от сырых нагретых стен. Туман отсвечивал красным, словно в воздухе подвесили кисею.

Вторая дверь из комнаты выходила на балкон – каменную площадку с высокими щербатыми бортами. Стянув осточертевшую куртку, я выбралась туда и села, прислонившись спиной к стене. Один из кирпичей в ограждении давно выпал, и сквозь выветрившийся проем виднелся город. Серые квадраты и квадратики, бесформенные остовы и фундаменты, а за ними… За ними расстилалась черная плешь пустоши. Алый глаз посреди нее горел неугасимой злобой. Ночь обещала быть жаркой.

– Отдохнем здесь. – Тесла присел рядом. – С рассветом пойдем. Не возражаешь?

Я покачала головой. Чем раньше мы двинемся в путь, тем лучше. Мегаполис позволял идти днем, укрываясь от небесного адского пекла в скудных, но все же тенях. Однако вечерние сумерки здесь сгорали быстро, а ночь сгущалась до непроглядных чернил, поэтому передвигаться в привычный закатный час было плохой мыслью. Это время идеально в пустошах – своей уплощенной прозрачностью, когда ты видишь достаточно, чтобы идти, но сам неразличим уже с трех ярдов. А здесь вечер превращался в ловушку. Темнота падала резко, как занавес, а искать в темноте убежище – верный способ найти вместо него неприятности.

Поэтому я не возражала. К тому же дневной переход вымотал меня полностью.

Сырая от пота блузка липла к спине. Горячий вечерний воздух забирался в распахнутый воротник, жадно облизывал запястья в расстегнутых рукавах. Я подтянула колени к груди, уткнулась подбородком в сложенные руки. Каменные борта высились над нами, надежно скрывая от тех, кто мог бы стоять на соседних балконах.

Вечер угасал. Охряные лучи еще расчерчивали город на неровные квадраты, но линии утрачивали резкость, и тени пропитывали меркнущий свет.

Силуэт Теслы рядом, наоборот, обрел четкость. Солнце светило ему в лицо, отражая в прищуренных глазах теплый мед. Его профиль казался чеканным. На виске росяной россыпью блестели капли пота, под скулой темнел смазанный грязный след. Мелкая пыль прилипла к рубашке, уцепилась за неизменные перчатки, осела на ремне. В закатных лучах я четко видела каждую соринку, приставшую к бронзовой от солнца коже. Видела каждую прореху в черной ткани, каждую ниточку, каждую линию темного пятна на левом рукаве.

Должно быть, он почувствовал мой взгляд. В обращенных на меня глазах плескалось солнце.

– Хотела спросить, как ты, – поспешно сказала я, вдруг занервничав. Будто смотреть на попутчика – что-то предосудительное.

– Спрашивай. – Он улыбнулся.

Мои губы невольно растянулись в ответной улыбке. Но почему-то вопрос замер на губах, и вместо него прозвучало совершенно иное:

– Мы не нашли убежища, которое можно было бы вскрыть.

– Не искали, – поправил меня Тесла.

– Тут наверняка все уже разграблено… – Я потянулась, пытаясь прогнать странную дрожь. Непослушными пальцами начала расстегивать пряжки на ботинках. – Просто чудо, что мы обнаружили то место.

– Устраивать вход в опоре моста – неочевидное решение. Возможно, те, кто бывал здесь до нас, попросту не догадались.

– И ньюты тоже, – заметила я. – Если они, конечно, тут есть.

После упоминания ньютов повисла тишина, болезненная и неловкая. Я стянула ботинки. Ноги под ними были сбиты в кровь, на тряпках, служивших носками, чернели засохшие пятна. Я пошевелила пальцами, разлепляя их от пота и грязи. Со вздохом вспомнила, что запасные обмотки остались в сумке.

Ладонь Теслы легла мне на плечо, пресекая порыв встать.

– Стекло и камни – не лучшая площадка для прогулок босиком, – заметил он, поднимаясь.

Я осталась на месте. И только когда рядом на бетон легла моя сумка, до меня дошло, что я не высказывала никакой просьбы.

Алое озеро сияло вдали, будто воспаленный глаз мута. Город под нами уже поглотила тень, и полоса воды на горизонте из блестящей превратилась в багровую. Словно море наполнили кровью.

– Далеко нам еще? – спросила я, стирая засохшую грязь со ступни куском ткани.

– Большую часть мы прошли. – Тесла задумчиво постучал пальцами по рукояти глока. – Если прибавим, завтра к вечеру будем на месте.

– Что там?

Вопрос вырвался неожиданно. Мысленно я обругала себя. О таком не положено спрашивать, да многие и сами не знают. Пришлые, искатели удачи – они разворачивают старинные карты и тычут пальцами в давно исчезнувшие города, рассчитывая найти там нечто большее, чем гибель. И проводник ведет. Просто ведет, в этом его суть и его задача. Проложить дорогу, которая окажется чуть менее смертельной. Указать, когда стрелять в тех, в кого нужно стрелять, и как говорить с теми, с кем возможно договариваться. Он словно карта, которая тоже не задает вопросов. Отчасти потому, что в конце пути все равно получает ответы. И вот тогда начинается самое интересное.

Одни предпочитают заранее обговаривать долю проводника. Другие молчат, надеясь избавиться от спутника, который больше не нужен, третьи сами становятся жертвой недавних союзников, и их кости навсегда врастают в ткани мертвых городов.

О цели не спрашивают – лишь строят предположения, рассуждают и задумываются. На нее надеются, в нее верят, ее ждут. Потому что очень часто единственным настоящим проводником остается надежда.

Я спросила и пожалела. Но Тесла уже много раз нарушал негласные правила.

– Там? – Он снова улыбнулся, но улыбка тут же погасла. – Все или ничего.

Я пожала плечами. Не хочет говорить – что ж, это и правильно.

Грязь с подошв перекочевала на кусок ткани, окончательно превратив его из серого в буро-черный. Я натянула запасные обмотки, аккуратно сложила испачканную тряпку и сунула в боковой карман сумки. Солнце ушло за руины, плавясь в кровавой воде, но духота осталась. На коричневой ткани блузки расплывались влажные пятна с подсохшей белой каймой по краям.

До недавних пор я любила светлые блузки – на них не так заметна высыхающая соль. Но они чересчур прозрачны.

Я ковырнула окаемку пятна ногтем. У меня есть еще полторы бутылки. Это много. Если чуть-чуть потерпеть, то на завтра хватит и одной. А там – все или ничего…

Единственной чистой вещью в сумке оказалась длинная полоска эластичного трикотажа. В свое время она стоила мне трофейного кольта, но я ни разу об этом не пожалела. Эта лента уже успела послужить лифчиком, временной маской, головным убором и даже бинтом, о чем до сих пор напоминали бледно-бурые разводы.

Сложив полоску в несколько раз, я смочила ее водой из початой бутылки. Взгляд упал на руки Теслы. На ладони в серых гловах, на черные кольца изоленты, закрывшие кончики пальцев. На бусинки пыли, усеявшие кожу под манжетой рубашки.

– Можно я?..

Он еще не ответил, а моя ладонь уже ложилась на его запястье. Влажная ткань скользила по щеке, стирая грязь и кровь, впитывая усталость, забирая себе всю горечь и боль минувших часов. Оставляя его чистым. Обновленным.

Тесла смотрел на меня. Глаза цвета солнечного виски в окаемке темных теней. Он смотрел, когда я отводила со скул непослушные светлые пряди, когда стирала пыль и пот с его лба, когда трикотаж, чуть дрогнув, касался росчерка шрама. Его рука мягко отвела мою, и ткань перекочевала в горячую ладонь, касаясь уже моих щек.

В полумраке пальцы скользили по его рубашке, расстегивая невидимые пуговицы. Теплые руки нашли мои запястья, чуть сжали – и двинулись дальше, вверх, до ворота блузки, и вниз, вниз, вниз… Кожу опалял жар раскаленного вечера, и, словно этого было мало, его ладони касались моих плеч, разливая по телу горячую волну, – непривычно-обнаженные, нежные, чуть шершавые. Настойчивые и чуткие.

Полоса ткани под блузкой сдалась, сдвигаясь под мягким напором, грудь будто обдало огнем. Рубашка скользнула на пол, и я сомкнула руки на его спине, запрокидывая голову. Наши губы встретились. Я впитывала его сладость и отдавала свою, прижимаясь все крепче, стискивая ладони в неразрывное кольцо, словно он был моим столпом и опорой, словно я летела в пропасть и единственным, за кого я могла ухватиться, был он.

Бетонный парапет отделял нас от всего остального мира, и озеро оттенка барбариса сверкало огненным цветком. Он целовал меня нежно – так, как до этого никто. Ничего не говоря, он слушал и слышал меня, как до сих пор никто и не пытался. Его рубашка и плащ стали нашей постелью. Сквозь распахнутую блузку меня ласкали горячий воздух и его обжигающие губы, ветер пел в ушах в унисон с его жарким дыханием, его волосы щекотали мне шею, и кончики пальцев гладкой изолентой скользили по груди, а я сжимала и сжимала руки, будто расцепить их означало смерть. Сжимала, когда он заполнял меня, когда наши сердца сливались в едином пульсе, когда мы падали в глубины бездны и возносились ввысь, сжимала, пока руки не сплавились воедино, и я поняла, что больше никогда не сумею его отпустить.

Я проснулась затемно. Несколько минут лежала, слушая свой пульс и пульс Теслы рядом. Его сердце билось медленно и ровно, и я тихонько прижалась ухом к его теплой спине. Тук. Тук. Тук…

Вдали что-то мерно шумело – может быть, доносился плеск волн. Застывший воздух стал льдисто-прозрачным, и я отчетливо слышала каждый шорох. Дыхание мертвого города.

Поправив блузку, я села. Вокруг царил мрак – как мы вчера перебрались с балкона в комнату, я не помнила. Абрис балконной двери едва уловимо светился – наверное, заходила луна. Я пошевелила плечами, повертела головой. Все тело ныло после сна на полу. Мусор и камни вдавливались даже сквозь плащ и штормовку, и каждый сустав казался сплошным синяком.

Я тихонько поднялась. Нащупала ботинки, натянула, не завязывая шнурки, вытащила из-под куртки вальтер. Включила фонарь, прикрыв рукой яркий луч. Бетонное крошево предательски захрустело под ногами.

Стараясь не шуметь, я прошла в смежную комнату и присела в уголке. Брюки остались рядом с нашим импровизированным ложем, так что вальтер можно было не класть на пол – трусы легко стянуть и одной рукой. Представив, как нелепо выгляжу с пистолетом в белье и блузке, я хихикнула.

Оправившись и посматривая на дверь, я приспустила левый рукав. Индикатор на плече равномерно светился синим. Прекрасно.

Я запахнула блузку и глубоко вздохнула. Хорошо. Все хорошо.

Сквозь балконный проем в комнату уже начинала пробираться слабая предрассветная серость. С выключенным фонарем я тихонько прокралась к постели.

– Все в порядке?

Голос Теслы был совершенно бодрым. Как давно он не спит?.. Я мысленно порадовалась, что в нашем очередном убежище больше одной комнаты.

– Воду сложно добыть, но легко потерять, – усмехнулась я, садясь рядом.

Все казалось легким. Легким и беззаботным. Мы почти дошли, и не важно куда. У нас есть питье, хотя и всего на день, есть акумы и патроны, есть даже немного еды. И самое главное – мы живы.

Я лежала на теплом плече Теслы и смотрела в невидимый в темноте потолок. Просто лежала и смотрела, иногда моргая, когда на лицо падала сорвавшаяся вниз соринка. Лежала, расслабившись, чувствуя, как пробегает по ногам легкий ветер. Посреди мертвого мегаполиса, в одном из зданий, надкушенных давней войной, на неровном полу, колючем от старого мусора.

Мне было хорошо и спокойно.