Непререкаемый Авторитет оглядел свою «аудиторию» – завсегдатаев клуба, рассевшихся вокруг него. Он рассказывал, нет, только собирался рассказать нам об исходе войны. Мы, глубоко и искренне заинтересованные, жадно ловили каждое его слово. Медленно, но мы все-таки начинали понимать, в чем суть.

– Я очень сомневаюсь, что Даунинг-стрит осознаёт, какое огромное влияние имеет набережная д’Орсе на Илдыз-киоск, – вещал Непререкаемый Авторитет.

– И я тоже, – признался я. – А в чем оно заключается?

Увы, мой вопрос остался неуслышанным.

– Следует помнить, – продолжал Непререкаемый Авторитет, – что Вильгельмштрассе для Илдыз-киоска – уже вчерашний день.

– Точно, – согласился я.

– Разумеется, Бальхаусплатц – другое дело.

– Совсем другое, – поддакнул я.

– И не стоит забывать, что Бальхаусплатц может значительно отдалиться от Квиринала, если пойдет на сближение с Ватиканом!

– Конечно, может! – согласился я, постаравшись вложить в коротенький ответ побольше удовлетворения. В конце концов, как еще Бальхаусплатц отдаляться от Квиринала?

Непререкаемый Авторитет глотнул чаю и взглянул на нас сквозь очки.

Поддерживать разговор приходилось в основном мне, потому что Непререкаемый Авторитет явился в клуб по моему приглашению. «Мы ждем его около пяти, – говорил я друзьям. – Приходите – и его послушаете, и чай попьете! Ни один человек на свете не расскажет о положении в Европе и вероятном развитии политической ситуации лучше него!» Разумеется, друзья пришли с удовольствием. Им, как и подавляющему большинству обывателей, хотелось выяснить, чем закончится война.

Я видел: друзья слегка озадачены, вероятно даже разочарованы. Им, как и мне, хотелось задать пару простых вопросов, например задавят ли итальянцы австрийцев? Получат ли по мозгам румыны? Сколько подводных лодок у Германии? Именно такие вопросы мы ежедневно задавали друг другу за ланчем и в поисках ответов штудировали утреннюю прессу. Пока встреча с Непререкаемым Авторитетом ожиданий не оправдывала.

Заговорить никто не решался – в гостиной воцарилась неловкая тишина. Первым осмелился прервать молчание мой друг Рэпли. Он занимается оптовой торговлей скобяными изделиями, довольно напорист и абсолютно раскрепощен. Именно он задал Непререкаемому Авторитету вопрос, который вертелся на языке у всех:

– Вот вы говорите о Бальхаусплатц… Что это?

– Да, прекрасно понимаю, о чем вы, – снисходительно улыбнулся Непререкаемый Авторитет. – Хотите выяснить, что такое Бальхаусплатц? Откровенно говоря, ответить на этот вопрос практически невозможно. Пожалуй, точнее всего определить его как движущую силу аусгляйха.

– Ясно, – вздохнул Рэпли.

– Тем не менее очевидно, что после имбролио в Герцеговине Бальхаусплатц довольствуется ролью политического контрбалансира Вильгельмштрассе.

– Ага, – кивнул Рэпли.

– Разумеется, каждый знает, что отношениями Бальхаусплатц с Невским проспектом дирижирует Вильгельмштрассе.

Лично я об этом даже не подозревал, но вида не подал, равно как и мои друзья. Они продолжали курить с самым глубокомысленным видом.

– Не поймите меня превратно, – не унимался Непререкаемый Авторитет, – говоря о Невском проспекте, я не имею в виду Царское Село.

– Нет, конечно нет, – успокоили его мы.

– Конечно, прежде невидимые щупальца Царского Села проникали во все сферы без исключения.

Судя по нашей реакции, невидимые щупальца проникли в клуб и змеились по полу.

– Однако сейчас Царское Село окончательно вы-ведено из игры.

Мы вздохнули с облегчением: щупальцев можно больше не бояться! Я решил, что пора задать главный вопрос.

– Как по-вашему, – начал я, – война приведет к расколу Германии?

– Что именно вы имеете в виду, говоря о Германии: пруссачество или юнкеризм?

– Ни то и ни другое, – честно ответил я.

– Ясно, – мгновенно сориентировался Непререкаемый Авторитет, – речь о суверенитете, а конкретно о рейхсланде.

– Да, о нем самом, – кивнул я.

– Трудно ответить на ваш вопрос, не вдаваясь в сложные детали, но я попробую. Совершенно очевидно, что Миттель-Европа позволяет себе лишнее.

– Неужели позволяет?

– Безусловно! Дни Миттель-Европы сочтены. Я хотел сказать, все нынешние теории о Миттель-Европе – сущая фантасмагория, если учесть силу рейхсланда со времен Кёниггреца.

Авторитет обвел нас своим особенным испытующим взглядом. Мы дружно изобразили на лицах отвращение к фантасмагориям.

– В общем, можно не сомневаться: Миттель-Европе конец.

– Да, пожалуй, – осторожно проговорил я, не зная, нужно ли об этом сожалеть.

– Нет сомнений и в том, что с исчезновением Миттель-Европы исчезнет и теория Гроссдойчланд.

– Да, да, еще бы, – закивали мы.

– Ну, тогда ответ на ваш вопрос очевиден, – нарочито медленно начал Непререкаемый Авторитет, – в принципе, его подсказывает сама ситуация: единственно возможный вариант… – Он сделал эффектную паузу и закурил. Мы затаили дыхание: вот он, момент истины! – Единственно возможный вариант – штатенбунд!

– Святые небеса, только не штатенбунд! – выпалил я.

– Иначе никак. – Непререкаемый Авторитет за-тянулся с таким спокойствием, точно даже будь в его силах остановить штатенбунд, он и пальцем бы не пошевелил. – Все ведет к штатенбунду. Другими словами, мы вернулись туда, где находились до Венского конгресса. – Непререкаемый Авторитет усмехнулся, и мы захохотали: надо же, какая нелепость! Однако наш гость, человек благородный и искренне стремящийся распространять лишь достоверные сведения, решил, что немного сгустил краски.

– Имейте в виду, – сказал он, – что-то останется: цолльферайн – наверняка, и либо аусгляйх, либо его подобие.

Мы снова вздохнули с облегчением: хорошо, что останется хоть тень или какое-то подобие аусгляйха! А еще мы явно начинали понимать своего гостя. Чувствовалось, у моих друзей накопились вопросы и их не терпится задать.

– А что с Румынией? – спросил Неллз. Он банкир и интересуется государственными облигациями. – Ей конец?

– Нет, – покачал головой Непререкаемый Авторитет, – конец не Румынии, а румынскому ирредентизму.

Неллза это устроило.

– А что с турками? – полюбопытствовал Рэпли.

– Полагаю, вас интересуют не турки, а османы? Вы ведь их имели в виду? – Дождавшись кивка Рэпли, Непререкаемый Авторитет продолжил: – Мне лично кажется, с ними можно достичь окончательного перемирия. Если бы я составлял проект мирного договора и хотел, чтобы перемирие с османами было длительным, то включил бы в него три основных пункта, остальное неважно. – Непререкаемый Авторитет сделал паузу и, загибая пальцы левой руки, перечислил основные пункты: – Во-первых, освобождение Санджака, во‐вторых, соблюдение «Капитуляций» 1740 года, и, в‐третьих, реформирование внутренней политики в соответствии с фирманом Мидхата-паши.

Мы с друзьями одобрительно закивали: да, мол, конечно!

– Я вовсе не утверждаю, что не придется решать мелкие проблемы, но из-за них совершенно не беспокоюсь. Хотите оставить в албанской глубинке ля милис или хотя бы ля жандармери – пожалуйста. Хотите сохранить господство Порты над Кипром – пожалуйста, нет – я тоже не против. Подобные мелочи мне абсолютно безразличны.

Мы дружно сделали безразличные лица.

– А с Дарданеллами как? – спросил Рэпли. – Вы обязали бы османов пропускать через пролив корабли?

Рэпли – человек простой, но напористый, любит простые ответы. Что желал, то и получил.

– Дарданеллы легко денационализировать при четырехсторонней гарантии того, что во время заключения пактум федерис пролив станет парс материя, – проговорил Непререкаемый Авторитет.

– Османов это точно приструнит! – буркнул я.

Решив, что на карте Европы наведен порядок, Непререкаемый Авторитет поднялся и крепко пожал нам всем руки. Задерживать его мы не стали: воистину, нам, простакам, не стоит занимать драгоценное время этого великого человека!

– Ребята, хотите знать мое мнение? – спросил Рэпли, когда, проводив Непререкаемого Авторитета, мы удобно устроились в креслах. – Уверен, США и Англия Германию с Австрией одной левой побьют!

Кто-то спросил:

– Все-таки сколько у немцев подводных лодок?

И тут начались простые, обывательские, интереснейшие разговоры о войне, которые мы вели уже третий год.

Домой мы возвращались вместе с Рэпли.

– Здорово нам этот парень ситуацию в Европе объяснил, правда? – спросил он.

– Еще как здорово! – с жаром ответил я.

Ну и лгуны же мы!