Однажды – если не изменяет память, второго апреля 1917 года – я целый день ехал на поезде из родного захолустья в Нью-Йорк. Поезд подошел к Нью-Йорку, день подошел к концу, а я зачитался бессмертным романом Вашингтона Ирвинга о Папаше Никербокере и городишке, в котором тот некогда жил.
Не помню, откуда у меня эта книга. Издали ее в Англии, и, видимо, давным-давно: к форзацу была приклеена вырезка из какого-то старого журнала с описанием Нью-Йорка того времени.
Вскоре вместо романа – перед мысленным взором по-прежнему стояли Папаша Никербокер, Сонная Лощина и Тэрритаун – я стал читать журнальную статью. Читал я в полудреме: за окном стемнело, да и мерное покачивание вагона навевало мысли о прошлом.
«Невиданное развитие происходит ныне в городе Нью-Йорке, что в южной оконечности острова Манхэттен, – сообщалось в статье. – По нашим сведениям, в нем ныне проживает по меньшей мере двадцать тысяч душ. С моря, даже на расстоянии полутора миль, город представляет собой великолепное зрелище благодаря множеству церковных шпилей, которые возвышаются над крышами домов и деревьями, придавая Нью-Йорку особую благообразность. Остров защищен пушками дальнобойностью четверть мили, которые отлично защищают гавань, а сразу за ними простирается прелестный Баттери-парк, где после утренней службы местные жители любят прогуливаться со своими женами».
– Вот бы все это увидеть! – на секунду отложив книгу, пробормотал я. – Баттери-парк, гавань и горожан, после утренней службы прогуливающихся с женами, с собственными женами!
Я стал читать дальше: «Олбани-пост-роуд петляет по полям на север от города. Определенный ее отрезок именуется Бродвеем и имеет такую ширину, что сразу четыре транспортных средства способны двигаться по ней параллельно. Бродвей – любимейшее место променадов горожан и их жен, особенно весной, когда цветут яблони и клевер. После вечерней службы горожане неспешно бредут к берегу Гудзона: в одной руке рука верной супруги, в другой – подзорная труба, чтобы обозревать окрестности. По Бродвею пастухи гонят овец на местные рынки, а вдоль дороги козы лениво щиплют сочную траву и с любопытством разглядывают прохожих».
– Определенно, кое-что с тех пор изменилось, – пробормотал я и вернулся к чтению.
«В городе немало увеселительных заведений. В просторном здании театра каждую субботу можно насладиться шекспировской пьесой или концертом духовной музыки. Жителей Нью-Йорка отличает любовь к развлечениям и поздний отход ко сну. Театры закрываются после девяти, а два превосходных ресторана и после десяти вечера готовы предложить своим завсегдатаям рыбу, макароны, компот из чернослива и прочие гастрономические изыски. Одеваются ньюйоркцы под стать своему веселому нраву. Если в других колониях мужчины носят черные и бурые костюмы, то ньюйоркцы часто щеголяют в коричневых, цвета табака и даже расцветки “перец с солью”. Наряды нью-йоркских дам столь же экстравагантны и разительно отличаются от неброских платьев жительниц Новой Англии. Словом, ньюйоркцы и их жены легко узнаваемы благодаря модной одежде, непринужденности и расточительности – за малейшую услугу они с готовностью раскошеливаются на два, три или даже пять центов».
«Боже милостивый! – подумал я. – Вон когда все началось!»
«Американский писатель, мистер Вашингтон Ирвинг (не путать с Джорджем Вашингтоном!) великолепно облек дух города в литературную форму. Созданный им образ Папаши Никербокера столь правдоподобен, что не будет преувеличением назвать его воплощением Нью-Йорка. Обаятельного Папашу Никербокера можно лицезреть на прилагающейся к статье ксилографии, созданной специально для нашего журнала. Современные ньюйоркцы посмеиваются над фантазией мистера Ирвинга и называют Никербокера пережитком прошлого. Тем не менее сведущие люди не сомневаются: образ старого джентльмена, доброго, но вспыльчивого, щедрого, но экономного, беззаветно любящего свой город, навеки останется символом Нью-Йорка».
– Папаша Никербокер! – пробормотал я, погружаясь в дрему, убаюканный мерным раскачиванием вагона. – Сейчас бы его сюда, чтобы увидел великий город в его нынешнем обличии! С удовольствием показал бы ему современный Нью-Йорк!
Я дремал и фантазировал до тех пор, пока мерный стук колес не слил обрывочные образы воедино. Перед мысленным взором, как в калейдоскопе, кружились Папаша Никербокер – Папаша Никербокер – Баттери-парк – Баттери-парк – горожане, прогуливающиеся с женами, но вскоре я уснул и проснулся лишь от гула Грэнд-сентрал: поездка закончилась.
На перроне меня ждал – кто бы вы думали?! – Папаша Никербокер собственной персоной! Не знаю, как это случилось: благодаря моей странной галлюцинации или другому чуду, но прямо передо мной стоял, приветственно протягивал руки и улыбался сам Папаша Никербокер, воплощенный дух Нью-Йорка.
– Невероятно! – выпалил я. – Только что читал о вас в книге, мечтал встретиться с вами и показать Нью-Йорк.
– Показать мне Нью-Йорк? – весело засмеялся старый джентльмен. – Сынок, я же здесь живу!
– Но ведь это было много лет назад, – напомнил я.
– Я и сейчас здесь живу, – заявил Папаша Никербокер. – Давай лучше я покажу тебе город! Стой, зачем нести чемодан самому? Сейчас разыщу мальчишку, пусть попросит кого-нибудь из слуг прислать носильщика.
– Что вы, я сам! Он же легкий!
– Мой дорогой друг, – начал Папаша Никербокер с небольшим, как мне показалось, раздражением, – подобно другим жителям Нью-Йорка, я прост, демократически настроен и лишен предрассудков. Но если речь о том, чтобы нести чемодан перед всем городом, я почти… – стариковские глаза затуманились, – почти двести лет назад сказал Петеру Стьювесанту, что лучше повешусь. Это же моветон! Это несовременно! – Папаша Никербокер жестом подозвал грузчиков. – Ты возьмешь чемодан этого джентльмена, – скомандовал он, – ты – газеты, а ты зонт! Вот вам по четвертаку… Пусть один из вас показывает дорогу к такси!
– Вы не знаете, где стоят такси? – полушепотом спросил я.
– Разумеется, знаю, но предпочитаю, чтобы к такси меня вел слуга. Да и не один я: самостоятельно ориентироваться в людном месте сегодня считается дурным тоном.
Папаша Никербокер схватил меня за руку и зашагал по перрону. И походка, и манеры в целом выглядели престранно: в них одновременно сквозили и энергия молодости, и немощь маразматика.
– Садись в то такси, живо! – велел он.
– Может, лучше пешком? – робко предложил я.
– Исключено! – Старик покачал головой. – До нужного нам места целых пять кварталов!
Устроившись на заднем сиденье, я еще раз оглядел своего спутника, теперь внимательнее. Передо мной был определенно Папаша Никербокер, но разительно отличающийся от героя моих фантазий о временах Сонной Лощины. Широкополый сюртук преобразился и кроем скорее напоминал расклешенный плащ, столь популярный среди молодых нью-йоркских щеголей. Треуголку Папаша так лихо заломил набок, что она выглядела точь-в-точь как касторовая шляпа, а массивная палка, которую он носил в древние времена, переродилась в трость с изогнутой ручкой, как у сегодняшних бродвейских бездельников. Тяжелые башмаки с массивными пряжками тоже исчезли, сменившись остроносыми лаковыми туфлями. Папаша задрал ноги на сиденье напротив – было видно, что туфлями он гордится безмерно. Вот он перехватил мой устремленный на туфли взгляд.
– Они для фокстрота, – пояснил Папаша Никербокер. – Старые башмаки никуда не годились. Сигарету не желаешь? У меня армянские, но, может, тебе по душе гавайские или нигерийские? Так, куда сначала поедем? – осведомился он, когда мы оба закурили. – Слушать гавайскую музыку? Танго танцевать? Коктейли пить?
– Знаете, Папаша Никербокер, больше всего мне бы хотелось…
Он оборвал меня на полуслове:
– Смотри, какая красотка! Вон та высокая блондинка! Мне только блондинок подавай! – Он причмокнул губами. – Бог свидетель: с каждым веком жительницы Нью-Йорка становятся все красивее. О чем ты говорил?
– Знаете, Папаша Никербокер… – снова начал я, но он снова перебил:
– Мой юный друг, я попросил бы не звать меня Папашей Никербокером!
– Это из уважения к вашему почтенному возрасту, – проблеял я.
– К моему возрасту? К моему почтенному возрасту? Ну, это как сказать… Сколько мужчин моего возраста танго каждый вечер танцуют! Пожалуйста, зови меня просто Никербокером, или даже Никки. Почти все друзья зовут меня Никки. Так в чем дело?
– Больше всего мне бы хотелось найти тихое место и побеседовать о былом.
– Отлично, – кивнул Никербокер, – именно в такое место мы сейчас направляемся. Только представь: тихий ужин, отличный тихий оркестр. Гавайский, но тихий, и девочки. – Он снова причмокнул губами и ткнул меня локтем. – Девочки целыми стаями. Любишь девочек?
– Знаете, мистер Никербокер, вообще-то… – неуверенно начал я, но старик захихикал и снова ткнул меня в бок.
– Ну конечно любишь, кобель ты эдакий! – ус-мехнулся он. – Мы все их любим! Признаюсь, сударь мой, я вообще за ужин не сажусь, если рядом нет девочек. Люблю, чтобы они вились, порхали вокруг меня.
Такси остановилось, и я собрался открыть дверь и выйти, однако Папаша Никербокер схватил меня за руку и выглянул в окно.
– Подожди, подожди! – прошипел он. – Сейчас попросим кого-нибудь расплатиться! Пятьдесят центов за меня любой знакомый отдаст. Платить за себя – моветон. Вот, этот точно раскошелится!
Через минуту мы вошли в большой ресторан и оказались среди блеска и суматохи нью-йоркского бомонда за ужином. Желтолицые музыканты в гавайских костюмах играли на укулеле какую-то дикую мелодию, которая не заглушала, а скорее подчеркивала доносящийся отовсюду гул голосов и лязг посуды. Мужчины в смокингах и женщины в декольтированных платьях всех цветов радуги сидели за столиками, пускали к потолку клубы сизого дыма и пили пестрые коктейли из бокалов на тонких ножках. На маленькой сцене в углу зала скакали танцовщицы кабаре, но на них практически никто не смотрел.
– Ха-ха, чудо, а не ресторан! – восторженно проговорил Папаша Никербокер, когда мы устроились за столиком. – Вот это красотка! Ты только посмотри на нее! Или тебе больше по вкусу томная брюнетка, что сидит рядом?
Мистер Никербокер обводил взглядом обеденный зал, глазел на женщин с явной бесцеремонностью и маразматическим вожделением. Я сгорал от стыда, но остальным, похоже, было все равно.
– Ну, какой коктейль желаешь? – спросил мой спутник. – На этой неделе здесь подают новый, называется «Фантан», по пятьдесят центов за порцию. Закажешь его? Отлично! Два «Фантана»! А есть что будешь?
– Можно порцию холодной говядины и пинту светлого пива?
– Говядина! – презрительно скривился Никербокер. – Дружище, говядина стоит всего пятьдесят центов! Закажи что-нибудь приличное: омара по-ньюбургски или нет, лучше филе бурбон а-ля что-нибудь. Не знаю, что угодно, только, ради бога, сударь, не дешевле трех долларов за порцию!
– Отлично, – согласился я, – тогда сами и заказывайте!
Мистер Никербокер так и сделал: раскрыл меню и, благосклонно внимая подобострастным кивкам метрдотеля, принялся тыкать длинным указательным пальцем в самые дорогие блюда с самыми непонятными названиями. Наконец метрдотель удалился, и Папаша снова повернулся ко мне.
– Вот теперь поговорим, – предложил он.
– Пожалуйста, расскажите о старых временах! – попросил я. – Каким был тогда Бродвей?
– Та-ак, – протянул Никербокер, – «старые времена» – это, вероятно, лет за десять до открытия театра «Зимний сад». Прогресс идет семимильными шагами, сударь, семимильными! Десять лет назад за Таймс-сквер не было практически ничего интересного, а сейчас – никакого сравнения!
Как правило, старики помнят «былые времена», но в памяти Папаши Никербокера интересующая меня эпоха явно не сохранилась. Его интересовали лишь современные кабаре, рестораны, меню и укулеле.
– А вы не помните яблоневые сады и зеленые рощи, что в давние времена росли вдоль Бродвея? – робко поинтересовался я.
– Рощи! – фыркнул Никербокер и маразматически подмигнул мне поверх бокала с коктейлем. – Я покажу тебе рощу, да что там, райские кущи, перед которыми меркнут лучшие сады мира!
Так он и болтал – на протяжении всего ужина я слушал о кабаре и танцах, фокстротах и полуночных ужинах, блондинках и брюнетках, «феях» и «чаровницах», – при этом его взгляд сновал по обеденному залу, бесстыдно долго задерживаясь на молодых женщинах. Время от времени он привлекал мое внимание к «самым представительным и достойным» из гостей.
– Видишь мужчину за вторым столиком? – шептал мне он. – Целых десять миллионов на государственных подрядах выкружил! Прошлой осенью его хотели посадить, но уличить так и не сумели: слишком ловок! Обязательно вас познакомлю… Рядом с ним сидит его адвокат, по слухам – первый мошенник в Америке! После ужина мы к ним подойдем… – Он осекался и восклицал: – Боже милостивый, какие милашки! – И пожирал глазами выбегающих на сцену танцовщиц.
– Неужели в Папаше Никербокере осталась лишь похоть? – пробормотал я. – Где же дух славного прошлого? Растворился в вине и спертом воздухе плотских утех?
Я озадаченно взглянул на своего спутника и с удивлением заметил: его лицо и манеры преобразились. Правой рукой он сжимал краешек стола и смотрел прямо перед собой – сквозь шумную толпу куда-то в пустоту, в воспоминания, которые я считал потерянными. Маразматической похоти как не бывало: передо мной восседал строгий, сдержанный Никербокер с журнальной ксилографии.
Когда он заговорил, в голосе звучали сила и неподдельная тревога.
– Слышишь? – прошептал Никербокер. – Слышишь? Залпы с моря… Это пушки на кораблях, они просят помощи! – Он схватил меня за руку. – Скорее в Баттери-парк! Им нужна подмога, без нас… – Никербокер неловко откинулся на спинку стула, и выражение его лица снова изменилось: очевидно, тревожное видение исчезло. – О чем я говорил? Ах да… Это старый бренди весьма редкого сорта, по доллару за порцию. Его держат специально для меня! Я здесь личность известная! – добавил он с прежним маразматическим бахвальством. – Меня все официанты знают. Стоит войти в ресторан, метрдотель кланяется, он всегда место для меня бережет. Ну, попробуй этот бренди, и поедем по театрам!
Тем не менее полностью сосредоточиться на происходящем вокруг моему спутнику никак не удавалось: во взгляде по-прежнему читалась рассеянность.
Вот он склонился над моим ухом и вкрадчивым шепотом спросил:
– Я сейчас с собой разговаривал? Да, боюсь, так и было. Скажу откровенно: с недавних пор периодически возникает странное ощущение, будто что-то происходит, но что именно, определить не могу. Порой кажется, – Никербокер отчаянно симулировал старческий маразм, – я бездарно прожигаю жизнь! Поди пойми… Только факт остается фактом, – он снова посерьезнел, – иногда чувствую: что-то происходит, что-то надвигается.
– Никербокер, – твердо начал я, – Папаша Никербокер, разве вы не знаете: кое-что действительно происходит. На сегодняшний вечер, который мы с вами проводим в этом царстве излишеств и изобилия, запланировано выступление президента США перед Конгрессом о важнейшей миссии, которая…
Увы, меня не слушали. Взяв со стола бокал с коктейлем, Никербокер похотливо разглядывал танцующих на сцене девиц.
– Только посмотри на нее! – торопливо перебил меня он. – Вот на ту, последнюю в ряду… Ну, как она тебе? Фея, чаровница… – Никербокер осекся, потому что в эту самую минуту мы услышали шум: он доносился из конца улицы, но быстро приближался. Мой спутник тоже его уловил, тотчас сел прямо и, приложив руку к уху, обратился в слух. – Это на Бродвее! – проговорил он. – Слышишь? Что это за звук? Я и раньше его слышал! За два века я слышал все бродвейские звуки! Только что это? Кажется, узнаю!
Топот и разноголосые крики звучали все громче и отчетливее. Посетители ресторана повернулись к окнам и обратились в слух. Оркестр перестал играть. Едва официанты раздвинули тяжелые шторы, все как по команде бросились к окнам, дабы увидеть, в чем дело. Папаша Никербокер поднялся со своего места, но смотрел не на улицу, а в пустоту, точно у него снова случилось видение.
– Узнаю этот звук! – вскричал он. – Да, все было именно так… Видишь, видишь их? Это же массачусетские солдаты, они на юг, на войну спешат! Слышишь бой барабанов и визг дудок? Северяне идут первыми. Шестьдесят лет назад я видел их на этом самом месте… – Никербокер замер, воздев руки к потолку, и тут его лицо просветлело. – Теперь понимаю, понимаю, в чем дело! Вот почему меня тревожили эти звуки, эти пушечные залпы с моря и молящие о помощи голоса! Теперь я понимаю, в чем дело! Дело, сударь мой, в том, что…
Договорить помешал громкий вопль. Он прорвался сквозь окна и двери, эхом разнося по залу одно-единственное слово «Война! Война!». «Президент объявил войну!»
– Война! – закричал Папаша Никербокер, выпрямил спину и расправил плечи. Величественный, суровый, он огласил громоподобным голосом обеденный зал. – Война! Война! Все по местам, живо! Хватит роскоши! Довольно блеска и излишеств! К черту размалеванных женщин и никчемных мужчин! Все по местам! В Баттери-парк, скорее! К оружию! В бой! За Америку! За Нью-Йорк! За наш Нью-Йорк…
Тут я проснулся. Сон развеялся, однако в ушах эхом раздавалось «Нью-Йорк! Нью-Йорк!». Я по-прежнему сидел в вагоне с раскрытой книгой на коленях. Поезд прибыл на вокзал, и носильщики, заглядывая в вагон, кричали: «Нью-Йорк! Нью-Йорк!»
Вокруг шумел и суетился большой вокзал, но все остальные звуки заглушал крик мальчишек, продающих газеты: «Война! Война! Президент объявил войну!»
Я понял: великая нация, отбросив лень и роскошь, готовится к борьбе за свободу и равенство во всем мире.