Эта история случилась на Рождество. Подумать только, на Рождество! С его искрящейся тысячами крохотных бриллиантов снежной мантией, с его весельем, пирами и забавами. На Рождество с его… да что тут скажешь – это случилось на Рождество.

Небольшое уточнение: Рождество еще не наступило, на дворе стоял сочельник. Сочельник! С его снежной мантией, тихо белеющей под ясной луной (а также всем вышеперечисленным).

Но и это еще не все!

Этот сочельник мы встречаем на старой ферме, читатель. Неужто ты забыл о ней? Пусть жажда наживы навеки оторвала тебя от родных мест, но неужели светлый образ дома, где ты вырос, не встает пред твоим мысленным взором в те редкие мгновения, когда ты поднимаешь глаза от письменного стола? Старая ферма под холмом, снежные шапки на деревьях, уютные амбары и стога на заднем дворе. Свет керосиновой лампы падает на снег, и четкие силуэты видны с другой стороны заросшей можжевельником долины. Чистый свет, льющийся из окон старой фермы, проникает сквозь годы, сквозь три десятилетия! Куда до него новомодному электричеству! Скажи, читатель, неужто ты никогда не отрывался от суеты большого города с его стяжательством и нечестивым поклонением мамоне, чтобы вспомнить о тихой ферме под холмом? Что, никогда? Да ты бездушный негодяй, читатель, вот ты кто!

Итак, стоял сочельник.

Из окон старой фермы лился теплый свет, в котором мешались алые сполохи очага и желтые отблески керосиновой лампы.

Джон Эндерби и его жена сидели на кухне. Знаешь ли ты, читатель, что значит для фермера его кухня – с очагом из облупившихся кирпичей и старой плиткой в углу? Здесь обитатели фермы готовят, едят и проводят почти все время. Это их гостиная. Кроме спален, на ферме есть еще промерзшая каморка с органом, играющим религиозные гимны для гостей, но ее используют лишь для музыки и похорон, а на кухне живут. Неужели ты не видишь ее перед собой? Нет? Да ты, я гляжу, непроходимый тупица!

Старый Джон Эндерби сидел у стола, положив голову на руки, словно пряча небритое лицо, изборожденное страдальческими складками. Время от времени фермер вставал, чтобы с грохотом швырнуть в очаг свежих поленьев, и тогда сноп искр взлетал в дымоход.

По другую сторону очага с безмолвной покорностью на лице, свойственной ее полу, сидела в кресле его жена Анна.

Что за горе терзало их, спросишь ты, читатель? Неужели еще не понял? Неужели ты совсем забыл старую ферму и печаль ее обитателей больше не трогает твою душу? Прочтя, что стоял сочельник и старый фермер швырял поленья в очаг, ты должен был догадаться!

Старую ферму заложили! Десять лет назад Джон Эндерби опрометчиво влез в долги и, терзаемый сожалениями, обезумев от отчаяния и ревматизма, заложил ферму за двадцать четыре доллара тридцать центов.

В полночь истекал срок залога. Подумать только, в Рождественскую ночь! Стоит ли удивляться тому, с какой дьявольской изощренностью судейские подгадали срок выплаты. Вообрази, читатель, в полночь главной ночи в году на старую ферму придут люди с молотками и гвоздями, чтобы наглухо ее заколотить!

Итак, безутешная пара коротала на кухне сочельник.

Анна с тихой покорностью на лице, свойственной ее полу, сидела молча, лишь временами хваталась за книжку. Но ни Беньянова «Жизнь в святости, смерть в святости», ни Дантов «Ад», ни «Критика чистого разума» Канта не могли утешить несчастную. Наконец Анна обратилась к «Альманаху фермера» за тысяча девятьсот одиннадцатый год. Раскрытые книги валялись вокруг фермерши, с молчаливым достоинством несущей свою печаль.

Джон Эндерби, напротив, проявлял весь пыл своей необузданной натуры. Время от времени он тянулся к горшочку с пахтой и делал глоток дурманящей жидкости, пока его разум не запылал, как лиственница в очаге.

– Джон! – взмолилась Анна. – Оставь пахту в покое! От нее один вред. Ты только себя расстраиваешь!

– Пусть так, женщина, – с горьким смешком отозвался фермер, снова опустив голову в горшочек, – какая разница?

– Лучше б почитал Священную книгу, Джон. Поверь, отец, в нашем отчаянном положении нет лучшего лекарства.

Анна сняла с полки и протянула мужу истрепанный черный том Евклидовых «Начал».

Эндерби задумчиво принял книгу. Познания, которые получили фермер и его жена, были далеки от тех религиозных доктрин, которые прививали в те времена в обычных школах, – нет, им досталось первоклассное либеральное образование.

– Возьми ее, Джон, открой и прочти в час печали. Она успокоит тебя.

Сняв шляпу, фермер с благоговением прочел: «У равнобедренных треугольников углы при основании взаимно равны, и если продолжить равные прямые, то и углы под основанием взаимно равны».

Джон Эндерби отложил книгу.

– Не помогает, Анна. Сегодня вечером святые слова нейдут на ум.

Он встал, пошатнулся, потянулся к горшочку и, не успела жена вмешаться, опрокинул его и рухнул в кресло.

– Пусть забирают что хотят, – молвил он, – мне уже все равно.

Женщина печально смотрела на огонь.

Ах, если бы ее сыночек Генри был здесь! Генри, оставивший родных три года назад. Генри, чьи бодрые письма согревали родительские сердца, принося надежду в отчаявшийся дом.

Генри сидел в Синг-Синге. Судя по письмам, дела у мальчика шли в гору: лучший в тюремной бейсбольной команде, любимец охранников и капеллана, чемпион коридора по бриджу, Генри упрямо торил свой жизненный путь, воплощая древний дух Эндерби.

Его мать надеялась, что сын встретит Рождество в кругу родных, но Генри отписал, что не сможет оставить Синг-Синг. В честь Рождества тюремное начальство устраивает танцы и катание на санях. Ему никак не ускользнуть с вечеринки незамеченным.

Анна ничего не сказала сыну о том, что ждало старую ферму на Рождество.

Нет, на Генри рассчитывать не приходилось. Оставался Уильям, старше Генри на десять лет. Увы, он тоже давным-давно оставил родной дом, отправившись покорять большой город.

– Матушка, – заявил Уильям тогда, – я вернусь, когда у меня будет миллион. А до той поры – прощайте.

Как тосковало о нем материнское сердце! Добыл ли он свой миллион? Суждено ли ей увидеть сына живым? В ожидании его возвращения они с Джоном частенько мечтали, как сын вернется домой с миллионом или вышлет им деньги переводом. Но годы шли, а Уильям не возвращался. Большой город поглотил его, как поглотил множество парней со старых ферм.

Анна очнулась от раздумий.

Что это за звук? Похоже на робкий стук в дверное стекло, а вот и лицо, женское лицо, молящие глаза всматриваются в освещенную очагом комнату. Что за сверток прижимает к груди бедняжка, пытаясь укрыть его от снега? Еще не догадался, читатель? У тебя три попытки. Как, уже? Ты прав, так и есть!

Фермерша заспешила к двери.

– Господи помилуй! Кого это принесло в такую непогоду? Входи, дитя, согрейся у огня!

Женщина вошла, прижимая сверток к груди и всматриваясь громадными (не меньше дюйма в диаметре) глазами в Эндерби и его жену. Анна заметила, что на руке у нее нет обручального кольца.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Каролина, – прошептала женщина, остальных слов хозяева не разобрали. – Я ищу приюта. Хочу, чтобы вы взяли ребенка.

Анна осторожно приняла сверток и положила его на верхнюю полку буфета, затем поставила перед озябшей гостьей стакан воды и пончик.

– Ешьте и попробуйте согреться.

Джон встал с кресла.

– Мне подкидыши не нужны, – сказал он.

– О, Джон, – взмолилась Анна, – вспомни, как сказано в Святой книге: «Равные одному и тому же равны и между собой».

Джон опустился в кресло.

Почему же у Каролины не было обручального кольца? Ах, читатель, неужели не ясно? Вижу, не ясно. Нет-нет, это не то, о чем ты подумал! У Каролины не было кольца, потому что, бродя по улицам большого города, она в сердцах выбросила его.

– К чему мне оно? – возопила бедняжка. – Зачем жене заключенного кольцо?

И, забрав ребенка, ушла из дома.

Приготовься, читатель, выслушать эту старую как мир, печальную историю.

Каролина с невыразимой нежностью положила младенца на скамейку в парке и пошла прочь. Спустя несколько минут ее догнал мужчина со свертком в руках.

– Простите, – задыхаясь, сказал он, – кажется, вы забыли это на скамейке.

Каролина поблагодарила.

Она зашла в зал ожидания вокзала Грэнд-Сентрал, нежно поцеловала младенца и оставила его на полке за буфетной стойкой.

Спустя несколько минут довольный собой полицейский вручил ей сверток.

– Кажется, это ваше, мадам.

Каролина снова поблагодарила.

Она оставляла сверток у стойки администратора «Уолдорф-Астории» и у билетных касс подземки.

Младенец неизменно возвращался обратно!

Пару раз Каролина швыряла сверток с Бруклинского моста, но что-то в движении крохотного кулька, летящего вниз, пронзало ее материнское сердце, и Каролина прыгала вслед за ним и вылавливала младенца из реки.

Тогда Каролина отвезла сверток за город. Поначалу она решила, не мудрствуя, положить младенца в снег у дороги и, отойдя подальше, забросать компостом, но что-то в манере, с какой крохотный кулек темнел на снегу, пронзило ее материнское сердце.

Каролина подняла сверток и побрела прочь.

– Где-то на свете есть дверь, за которой живут добрые люди, – пробормотала она на ходу и скоро набрела на старую ферму.

С истинной добротой, свойственной ее полу, Анна не стала изводить бедняжку расспросами. Аккуратно положив сверток в сундук, Анна удостоверилась, что гостья мирно спит в лучшей из ее спален, и вернулась к очагу.

Старинные часы пробили двадцать минут девятого.

И снова в дверь постучали.

В проеме возникла знакомая фигура деревенского поверенного. Его тулуп из овчины, целлулоидный воротничок и городские ботинки не вязались с простецкой обстановкой крохотной кухни.

– Эндерби, – спросил адвокат с порога, – можешь ли ты заплатить долг?

– Адвокат Перкинс, – молвил Джон в ответ, – дайте время, и я заплачу. Войдите в мое положение, еще пять лет – и я отдам все до последнего цента!

– Джон, это не в моей власти, – вздохнул адвокат. Под толстой (овечьей) шкурой билось нежное сердце. – Ты должен большой нью-йоркской корпорации «Пинчем энд компани», скупившей долговые обязательства. Или они получат деньги сегодня, или продадут ферму. Я ничем не могу помочь. Вот уведомление, Джон. Мне жаль. Нет-нет, никакой пахты, мне еще работать.

Сказав так, адвокат развернулся и вышел в снег.

Джон остался в кресле, погруженный в раздумья.

Огонь в очаге догорал.

Старинные часы пробили половину девятого, затем без четверти девять и продолжали выбивать четверти одну за другой, неуклонно приближая время полуночи.

Спустя некоторое время Эндерби встал и снял с крючка фонарь.

– Выселят нас или не выселят, – произнес он, – а скотине нужен пригляд.

Эндерби вышел во двор и всмотрелся в огоньки деревни на другой стороне заросшей можжевельником долины.

Он думал о сорока годах – тяжелых, пионерских годах, – прожитых на ферме, которую он построил собственными руками. С ее грубо сколоченной мебелью и старинной прялкой, на которой Анна пряла нитки для мужниных штанов, с деревянным телефоном и пеньком для колки дров, служившим ему обеденным столом.

Фермер смотрел на долину и вздыхал.

Джон не мог видеть, что внизу, в двух милях от фермы, санями правил человек в котиковой шубе и шелковой шляпе. Он все время вертел головой, словно за каждым поворотом узнавал знакомые места, и его лицо сияло в лунном свете. В поясе у возницы был зашит миллион золотыми монетами. У поворота человек в котиковой шубе остановил лошадь и пересчитал монеты.

Он не мог видеть, что сзади, в кустах, жадно ловя слабые отблески золота и сжимая в руке тяжелый терновый сук, притаился незнакомец. Его коротко остриженные волосы и осунувшееся лицо наводили на мысль, что последние годы он безвылазно провел за стенами Синг-Синга.

Когда сани вновь тронулись с места, незнакомец, словно верный пес, последовал за ними.

Тем временем Джон Эндерби в который раз обошел свои владения. Уложил спать упитанную корову, моргавшую на свет фонаря. Постоял над свиньями и – не будь он истинный фермер! – на краткий миг забыл все свои беды, обращаясь к каждой по имени. Джон с ужасом вспоминал, как хотел продать их, чтобы выплатить долг. Хвала Небесам, отныне он свободен от этого искушения.

Когда фермер вернулся в дом, сани стояли у ворот.

В дверях его встретила жена.

– Джон, пока ты был в коровнике, один человек напросился переночевать. Судя по одежке, из городских. Я постелила в спальне Уильяма. Ему она больше не пригодится.

– Разве можем мы отказать путнику в ночлеге, Анна?

Джон Эндерби поставил лошадь в конюшню и вернулся бодрствовать у очага, гадая, что принесет полночь.

В комнате наверху человек в котиковой шубе, устав с дороги, растянулся на кровати, не раздеваясь.

– Будто и не уезжал, – бормотал он, проваливаясь в сон. – Старая комната все такая же. Вот только старики сдали.

На глаза его навернулись слезы.

Он вспоминал, как пятнадцать лет назад оставил родной дом, как боролся за место под солнцем ради великой цели – разбогатеть. Думал об основанной им инвестиционной компании, которая с помощью несложной схемы выдаивала последние центы у задолжавших фермеров. И вот он вернулся, сдержал слово, вернулся с миллионом долларов, зашитым в поясе.

– Завтра, – бормотал он в полусне, – завтра я все им расскажу. Завтра Рождество.

Затем Уильям – да, читатель, а кто ж еще, как не он (смотри выше) – уснул.

Время шло, и каждый час приближал полночь.

И вот уже до двенадцати осталось всего полчаса.

– Генри! – вскрикнула Анна, вскакивая с места.

Дверь отворилась, и на пороге возникла мужская фигура.

Гость радостно бросился к Анне, и некоторое время мать и сын не выпускали друг друга из объятий.

Ибо то был Генри, незнакомец, прятавшийся в кустах. По его словам, он незаметно ускользнул из Синг-Синга, когда веселье было в самом разгаре.

– Увы, сынок, – вздохнула мать, когда первая радость от встречи утихла, – ты явился в недобрый час.

Анна поведала сыну о том, что угрожало их дому.

– Даже положить тебя некуда, – посетовала она, рассказав о несчастной женщине с младенцем и богаче, искавшем ночлега.

Генри внимательно выслушал про заезжего богача, и внезапно свет озарил его лицо.

– Хвала Всевышнему, теперь я знаю, что делать! – Понизив голос, он продолжил: – Только не шумите, отец. Этот богач наверху, на нем котиковая шуба и шелковая шляпа?

– Да, – отвечал Эндерби.

– Отец, я видел, как он ехал в санях через долину, пересчитывал деньги и ухмылялся. Миллион сто двадцать пять тысяч четыреста шестьдесят пять долларов с четвертью в пятидолларовых монетах!

Отец и сын молча посмотрели друг на друга.

– Я понял тебя, сынок, – твердо вымолвил Эндерби.

– Мы его задушим, – просто сказал Генри.

– Или пристукнем дубиной, – подхватил Джон, – и тогда заплатим долг.

Анна переводила взгляд с мужа на сына. В ее лице радость и надежда мешались с печалью.

– Генри, мой Генри! – воскликнула она с гордостью. – Я знала, он найдет выход!

– Пора, – сказал Генри. – Держи лампу, мать, хватай дубину, отец.

Стараясь не выдать охватившего их веселого оживления, все трое поднялись наверх.

Постоялец спал спиной к двери.

– Давай, мать, – твердо промолвил фермер, – ближе лампу. Бей за ухом, Генри, мальчик мой.

– Нет, отец, – сказал Генри, закатав рукава, и уверенно добавил тоном, не допускавшим возражений: – В челюсть, так надежнее.

– Как знаешь, сынок, тебе виднее, – заулыбался фермер, гордясь сыном.

И Генри поднял дубину… но что это, слышите? На другом конце долины ударил колокол деревенской церквушки. Раз, два, три – удары далеко разносились в морозном воздухе. Почти одновременно снизу глухо забили старинные часы. Петух в курятнике прокукарекал ровно двенадцать раз, корова замычала, а свиньи нежно захрюкали, встречая утро Рождества, несущего миру благую весть.

Дубина выпала из рук Генри и покатилась по полу.

Спавший проснулся и сел на кровати.

– Отец! Матушка! – вскричал он.

– Сыночек, мой сыночек, – всхлипнул фермер, – мы тебя узнали! Мы пришли разбудить тебя.

– Да, это я, – улыбнулся Уильям, – я принес вам деньги. Держите. – Он снял пояс и выложил на стол миллион долларов.

– Слава богу! – вскричала Анна. – Наши беды остались позади! Мы заплатим по закладной, и эти алчные негодяи из «Пинчем энд компани» не смогут нас выселить!

– Как? Ферма заложена? – От удивления Уильям едва не утратил дар речи.

– Да, сынок, – отвечал Джон, – она перейдет людям без чести и совести, чьи загребущие руки едва не довели нас до могилы. Только посмотри, как мать постарела, мальчик мой!

Он показал на Анну.

– Отец, – покаянно вымолвил Уильям, – это я – «Пинчем энд компани». Господи, помоги мне! Теперь я вижу, чьими страданиями нажил богатство! Я раздам все свои деньги, весь миллион тем, кого обездолил!

– Нет, – тихо промолвила Анна, – ты раскаялся, сын, истинным христианским раскаянием. Этого достаточно. Оставь деньги себе. Будем считать, что мы пользуемся ими по доверенности – каждым долларом, который потратим.

– Мать права, – мягко добавил фермер, – эти деньги мы вложим в хозяйство, сынок, а еще прикупим ферму Джонсонов. Будем считать, что пользуемся ими по доверенности.

В этот миг дверь спальни распахнулась и в проеме показалась женская фигура. Это была Каролина в ампирной ночной сорочке, которую одолжила ей добрая жена фермера.

– Я слышала голоса, – сказала Каролина, но тут ее взгляд упал на Генри. Она издала душераздирающий вопль: – Муж мой!

– Моя жена, – просто сказал Генри и заключил Каролину в объятия.

– Ты бежал из Синг-Синга?! – радостно воскликнула Каролина.

– Да, Каролина, я больше туда не вернусь.

Воссоединившееся семейство наперегонки спустилось вниз. Анна несла лампу, Генри – дубину, Уильям – миллион.

Огонь снова взревел в очаге, пахта пошла по рукам. Уильям и Генри без конца пересказывали истории своих приключений. Первый луч рождественского утра проник сквозь стекло.

– Итак, сыны мои, – промолвил Джон Эндерби, – отныне изберем узкий путь и тесные врата, ибо сказано в Священной книге: «Прямая линия есть та, которая ро`вно лежит на всех своих точках».