В августе 1867 года я поднялся на борт «Шалуньи Салли», стоявшей на якоре в порту Грейвсенда. Мне предстояло заступить на место второго помощника капитана.
Впрочем, не стоит забегать вперед, прежде я расскажу о себе.
Я был в ту пору высоким юношей, здоровяком и красавцем, бронзовым от луны и солнца, а местами – там, где на кожу падал свет далеких звезд, – в медную крапинку. Честность, природный ум и незаурядная смекалка сочетались на моем открытом лице с христианским добросердечием, простодушием и скромностью.
Всходя на палубу, я с гордостью отметил, как моя статная фигура бравого моряка отразилась от смоляной бочки, стоявшей у мачты, а после промелькнула на поверхности трюмной воды, плескавшейся в помойном ведре.
– Добро пожаловать, мистер Треплок! – воскликнул капитан Трюм, вышагивая из нактоуза. Перегнувшись через гакаборт, он пожал мне руку.
Передо мной стоял бывалый моряк лет тридцати – шестидесяти, крепкий, чисто выбритый – за исключением пышных бакенбард, окладистой бороды и тонких усиков, – а его преизрядную корму обтягивали широченные парусиновые штаны, на которых уместилась бы вся история британского флота.
За его спиной жались первый и третий помощники – тщедушные тихони, с опаской, как мне почудилось, косящиеся на своего капитана.
Вечером корабль покидал порт. На палубе стоял милый сердцу каждого моряка переполох. Матросы приколачивали к палубе мачты, прилаживали к борту бушприт, драили шпигаты с подветренной стороны, заливали горячей смолой трапы.
Прижав рупор к губам, капитан Трюм отдавал приказания сурово и без церемоний:
– Полегче, джентльмены, у нас уйма времени! Да смотрите не стойте на солнцепеке. Осторожнее, Джоунз, ишь куда забрался! Ай-ай-ай, Уильямс, ты весь извозился в смоле. На кого похож, смотреть совестно!
Прислонившись к гафелю грота, я тосковал. Да, дорогой читатель, я тосковал по матушке. Надеюсь, ты не станешь мне на это пенять. В тяжелую минуту я всегда прислоняюсь к чему-нибудь и думаю о матушке, а если дела совсем плохи – становлюсь на одну ногу и тоскую о батюшке. И тогда мне все нипочем.
Тосковал ли я о ком-то моложе, чем матушка, и прекраснее, чем батюшка? О да.
– Крепись, милая, – прошептал я, когда она спрятала головку под мой бушлат и в порыве девичьей тоски что было силы пнула меня каблуком. – Каких-нибудь пять лет плавания плюс еще три, и я накоплю деньжат, раздобуду подержанную сеть, и заживем на берегу в свое удовольствие.
Тем временем приготовления к отплытию завершались: мачты были приколочены, паруса прибиты, матросы рубили концы.
– Готовы? – проорал капитан.
– Так точно, сэр!
– Так поднимайте якорь! И пошлите кого-нибудь открыть буфет.
Открывание буфета! Последний ритуал перед отплытием. Как часто в моих странствиях я был свидетелем этой печальной церемонии. Оцепеневшая горстка матросов с печальными лицами приговоренных к разлуке с отчим домом замерла в ожидании посланца с ключом от буфета.
На следующее утро, обдуваемые свежим попутным бризом, мы обогнули побережье Англии и вышли в Ла-Манш, поистине перекресток мира.
Не знаю лучшего вида, особенно если вам не довелось им любоваться. Кого тут только нет: голландцы, шотландцы, венесуэльцы, даже американцы! Вокруг сновали юркие джонки, линкоры, яхты, айсберги и бревенчатые плоты. А если я добавлю, что залив был окутан плотным слоем тумана, читатель, без сомнения, оценит великолепие открывшейся передо мной панорамы.
На третий день плавания морская болезнь отпустила и я стал меньше думать о батюшке.
Утром в мою каюту вошел капитан.
– Мистер Треплок, – заявил он, – придется вам отстоять двойную вахту.
– Что-то случилось? – спросил я.
– Первый и третий помощники выпали за борт, – нервно ответил он, отводя глаза.
– Есть, сэр, – сказал я, но меня грызли сомнения: как ухитрились сразу оба помощника выпасть за борт в одну ночь?
Не иначе тут крылась тайна!
Спустя два дня за завтраком я заметил у капитана тот же бегающий взгляд.
– Что-то не так, сэр? – спросил я.
– Увы, – ответил Трюм, пытаясь скрыть волнение и вертя между пальцами глазунью с риском переломить ее надвое, – мы остались без боцмана.
– Без боцмана! – воскликнул я.
– Вот именно, – подтвердил капитан Трюм уже спокойнее, – боцман выпал за борт. Отчасти я виню в том себя. Я поднял его на руки, чтобы показать айсберг, и случайно выронил.
– Вы пытались спасти его, капитан Трюм? – спросил я.
– Нет еще, – ответил он расплывчато.
Я пристально вгляделся в него, но ничего не сказал.
Прошло десять дней.
Покров тайны окутывал корабль все плотнее. В четверг за борт выпали двое матросов, стоявших на вахте по правому борту. В пятницу исчез помощник плотника. В ночь на субботу одно незначительное происшествие дало мне ключ к разгадке.
Около полуночи, стоя у штурвала, я заметил капитана, который в полной темноте волочил по палубе юнгу за заднюю конечность. Я успел привязаться к смышленому мальчугану, чьи шутки неизменно приводили меня в отменное расположение духа, поэтому не без интереса следил за перемещениями капитана. На корме он огляделся и скинул юнгу за борт. Голова мальчугана показалась над светящейся черной бездной, но капитан швырнул в юнгу ботинком, тяжело вздохнул и спустился в каюту.
Выходит, все эти штуки откалывал Трюм!
На следующее утро мы, как обычно, встретились за завтраком.
– Бедный малыш Уильямс свалился за борт, – сообщил капитан, схватив кусок бекона и вонзив в него зубы, словно и вправду собирался его разжевать.
– Капитан, – начал я взволнованно, с такой яростью вогнав нож в буханку, словно и впрямь надеялся ее проткнуть, – ведь это вы выбросили его за борт!
– Я, – внезапно успокоившись, признал капитан. – Я выбросил тех, первых, собираюсь поступить так же и с остальными. Вы молоды, честолюбивы и неболтливы, Треплок, я решил вам довериться.
Капитан шагнул к рундуку, пошарил в нем, вытащил на свет клочок пожелтевшего пергамента и расправил его на столе. На пергаменте была нарисована какая-то карта или чертеж. Маленькая точка в центре круга, рядом с ней – буква К, сбоку – С, напротив – Ю.
– Что это? – спросил я.
– Не догадываетесь? Это же необитаемый остров!
– А ведь верно! – Меня озарило. – Тогда С – это север, а Ю – юг!
– Ай да голова! – воскликнул капитан и так громыхнул по столу кулаком, что буханка подпрыгнула три или четыре раза. – А я все гадал, при чем тут эти буковки!
– А как быть с К? – спросил я.
– К – это клад, зарытое сокровище, – объяснил капитан, перевернул карту и прочел на обороте: «Точка обозначает место, где в песке зарыт клад – полмиллиона испанских талеров в коричневом кожаном чемодане».
– И где остров? – осведомился я вне себя от нетерпения.
– Почем мне знать? – ответил капитан. – Я решил плыть параллель за параллелью, пока не найду его.
– А до тех пор?
– А до тех пор мы должны уменьшить численность команды, чтобы не делить клад на всех. Ну что, вы со мной? – спросил капитан с суровой прямотой, вмиг заставившей меня забыть его несовершенства и навеки отдать ему свое сердце. – Вышвырнем их всех за борт – только кока прибережем напоследок, – выроем клад и разбогатеем!
Читатель, станешь ли ты осуждать меня за то, что я согласился? Я был юн и пылок, я рвался в бой!
– Капитан Трюм, – воскликнул я и сжал его руку, – можете на меня положиться!
– Вот и славно, – кивнул он, – а теперь ступайте в кубрик, узнайте, что замышляет команда.
Я спустился в кубрик – непритязательную каюту с грубым ковром на полу, простыми кабинетными креслами, письменными столами и строгими плевательницами. Сине-зеленые ширмы закрывали латунные кровати. На них – в халатах по случаю воскресного утра – сидели матросы.
Когда я вошел, они встали и сделали реверанс.
– Сэр, – обратился ко мне помощник боцмана Томпкинс, – мой долг – сообщить вам, что среди команды растет недовольство.
Матросы в халатах закивали.
– Эти бесконечные падения за борт нелепы, – голос помощника боцмана окреп и теперь звенел едва сдерживаемым гневом, – и, если хотите знать, матросам они не по душе.
– Томпкинс, – сказал я твердо, – надеюсь, вы понимаете, что мне не по чину выслушивать ваши изменнические речи.
– Назревает бунт, капитан, – доложил я, вернувшись в каюту.
– Вот и славно, – капитан Трюм потер руки, – пусть бунтуют. Чем меньше их останется, тем лучше. К тому же, – он через старинный кормовой иллюминатор задумчиво всмотрелся в бурные волны Южной Атлантики, – с минуты на минуту я ожидаю пиратов, которые, надеюсь, изрядно сократят численность команды. Впрочем, об этом после. – Капитан нажал на кнопку звонка, вызывая юнгу. – Будьте любезны, Томпкинса ко мне.
– Сделайте одолжение, Томпкинс, – обратился он к помощнику боцмана, когда тот вошел, – встаньте на комод, просуньте голову в иллюминатор и доложите, как там погода за бортом.
– Есть, сэр! – гаркнул Томпкинс. Его доверчивость заставила нас с капитаном обменяться понимающими ухмылками.
Томпкинс встал на комод и по плечи высунулся из люка.
Одним мощным пинком мы столкнули его в воду. Голова помощника боцмана мелькнула в волнах.
– Нет ничего проще. А теперь позвольте, я сделаю запись о его смерти в бортовом журнале, – сказал капитан. – Как я и говорил, – продолжил он спустя некоторое время, – бунт нам на руку. Думаю, рано или поздно они выступят. Так всегда бывает. Но я не намерен торопить события, пока мы не схлестнемся с пиратами. В этих широтах они просто кишмя кишат. А пока, мистер Треплок, – добавил он, вставая, – буду чрезвычайно вам признателен, если вы продолжите выбрасывать матросов за борт: не увлекайтесь, пару-тройку в неделю вполне достаточно.
Три дня спустя мы обогнули мыс Доброй Надежды и вошли в чернильные воды Индийского океана. Наш курс лежал зигзагами, погода благоволила, и мы с бешеной скоростью сновали туда-сюда по гладкой зеркальной поверхности вод.
На четвертый день вдали показался пиратский корабль. Доводилось ли тебе, читатель, видеть пиратский корабль? Ибо зрелище это способно устрашить храбрейшее сердце: черный-пречерный корабль, черные флаги на мачтах и черные паруса, а по палубе, взявшись под руки, разгуливают пираты с головы до пят в черном. По борту шла надпись белыми буквами: «Пиратский корабль». У матросов душа ушла в пятки – это зрелище заставило бы броситься наутек самого отчаянного пса.
Два корабля сошлись, притянутые бельевыми веревками и сноповязальными шпагатами, а когда через борта перекинули доску, пираты хлынули на палубу «Шалуньи Салли», яростно вращая глазами, точа ногти и скрежеща зубами.
И закипел бой, длившийся два часа с пятнадцатиминутным обеденным перерывом. Он был ужасен: противники налетали друг на друга, пинаясь и раздавая пощечины, а иногда, потеряв самообладание, – вгрызаясь друг в друга зубами. Я видел, как один громила размахивал полотенцем, завязав его узлом. Громила косил противников направо и налево, пока на него не набросился капитан Трюм и не влепил врагу банановой кожурой по губам.
Спустя два часа бой, по взаимному согласию, завершился вничью: шестьдесят один с половиной к шестидесяти двум.
Корабли расцепились и, сопровождаемые приветственными криками с обеих сторон, разошлись в разные стороны.
– Самое время, – шепнул Трюм, – побросать за борт уставших и обессиленных.
Капитан спустился вниз, но не прошло и нескольких минут, как он вернулся, бледный как мел.
– Треплок, – сказал он, – в трюме течь. Один из пиратов – никаких обид, разумеется, я понимаю, он не со зла – нечаянно проткнул дырку в борту. Слышите, как хлещет?
Мы припали к палубе – действительно, в трюме бурлила вода.
Матросы взялись за помпы и принялись качать с яростью, которую поймет лишь тот, кому довелось оказаться на дырявом корабле посреди океана.
В шесть вечера вода поднялась на целый дюйм, к полуночи – еще на три четверти дюйма, а к утру, после ночи самоотверженных трудов, – на семь восьмых дюйма.
В полдень следующего дня уровень воды возрос на пятнадцать шестнадцатых дюйма, за ночь – еще на тридцать одну тридцатую дюйма. Положение становилось отчаянным. При такой скорости я не поручился бы, что мы продержимся несколько дней.
Вечером капитан позвал меня в свою каюту. На столе перед ним лежали таблицы, пол усеивали свитки, исписанные дробями.
– Корабль обречен, Треплок, и я могу это доказать, – сказал он. – Рано или поздно – вопрос полугода или нескольких лет, – и он непременно пойдет ко дну. Придется оставить судно.
Под покровом ночи, когда матросы качали воду, мы построили плот. Никем не замеченные, срезали мачты, выровняли их по длине, сложили крест-накрест и крепко-накрепко связали шнурками от ботинок.
Торопливо сбросили на плот пару ящиков с провизией и питьем, секстант, хронометр, газомер, велосипедный насос и другие хитроумные инструменты и, воспользовавшись сильным креном, спустили плот на воду, погрузились на него сами и под зловещими тропическими небесами погребли восвояси, подальше от обреченного судна.
Рассвет застал нас крошечной – вот такой (.) – точкой посреди Индийского океана.
Утром, переодевшись и тщательно побрившись, мы открыли ящик с едой и питьем.
И только тогда осознали отчаянную безнадежность нашего положения.
Одну за другой капитан извлекал из ящика синие квадратные жестянки с консервированной говядиной – все пятьдесят две штуки. Затаив дыхание мы смотрели, как жестянки показываются на свет. Одна мысль сверлила мозг. Наконец, вынув последнюю банку, капитан вскочил и, бешено вращая глазами, вскричал, обращаясь к небесам:
– Где консервный нож? О Господи, где нож?
И рухнул как громом пораженный.
Трясущимися руками я открыл ящик с напитками: большими бутылями светлого пива с патентованными крышками, ровно пятьдесят две штуки. Вытащив последнюю бутылку, я заглянул в пустую коробку и воскликнул:
– Чем, чем я их открою? Боже милосердный, чем?
И свалился без чувств подле капитана.
Очнувшись, мы обнаружили себя крошечной точкой посреди океана, еще больше уменьшившейся в размерах.
Над нами медью пылало небо тропиков. Тяжелые свинцовые волны захлестывали плот, усеянный жестянками и пивными бутылями. Наши страдания не поддаются описанию. Мы молотили консервы кулаками, расплющивали о плот, рискуя нарушить целостность банок, прыгали на них, рвали их зубами и осыпали проклятиями. Мы тянули и царапали крышки бутылей, молотили ими о жесть, не опасаясь разбить стекло.
Консервы стояли насмерть.
День за днем, угрюмые и изнуренные голодом, мы молча сидели на плоту, не зная, чем себя занять. Нам было нечего читать, нечего курить, а болтать не хотелось.
На десятый день капитан прервал молчание:
– Бросим жребий, Треплок. Иначе никак.
– Увы, – промолвил я уныло, – с каждым днем мы теряем в весе.
Перед нами маячила ужасающая перспектива людоедства.
Я протянул палочки капитану, он вытянул длинную.
– Ну, – разрываясь между отчаянием и надеждой, спросил он дрожащим голосом, – я выиграл?
– Увы, Трюм, – вздохнул я печально, – вы проиграли.
Не стану подробно описывать дни, читатель, которые провел в одиночестве на плоту – долгие спокойные дни, наполненные ленивой дремотой. Я медленно восстанавливал силы, подорванные лишениями. И все же, хотя об этих днях у меня остались самые безмятежные воспоминания, на глаза невольно набегают слезы, пролитые о храбреце, благодаря которому они были мне дарованы.
На пятый день меня разбудил удар. Вот что значит крепкий сон на сытый желудок! Я чуть не проспал берег.
Передо мной лежал остров, чьи округлые очертания и низкий песчаный берег я узнал тотчас же.
– Остров сокровищ! – воскликнул я. – Вот и награда за мою доблесть!
Сломя голову я бросился в центр острова. Но что за зрелище предстало моим глазам! Глубокая яма, пустой чемодан и обломок доски, торчащий из песка: «Шалунья Салли», октябрь 1867. Так вот оно что! Эти негодяи на веслах доплыли до острова – карту мы неосмотрительно оставили на столе в капитанской каюте, – лишив нас с беднягой Трюмом честно заработанных сокровищ.
Потрясенный черной людской неблагодарностью, я рухнул в песок.
Остров стал моим домом. Здесь я влачил жалкое существование, перебиваясь с песка на гравий, прикрывая наготу листьями кактуса.
Шли годы. Песок и ил подорвали мое некогда крепкое здоровье. Я заболел и умер и сам себя закопал.
Чего от души желаю всем сочинителям морских баек.