Должен признаться, что я сам виноват. Возможно, отчасти мною двигала зависть.

Согласитесь, это нечестно: почему другие писатели способны одной лишь силой воли погрузиться в сон длиной в четыре-пять сотен лет, чтобы проснуться в далеком будущем и увидеть все его чудеса, а мне этого не дано?

Я всегда с жаром изучал социальные науки. Настоящее с его ревущей машинерией и угнетенным рабочим классом, настоящее с его раздорами и войнами, бедностью и жестокостью ужасало меня. Мне хотелось верить, что придет время, когда люди усмирят природу и человечество вступит в эпоху мира и процветания.

Я верил в светлое будущее, так стоит ли удивляться, что больше всего на свете я мечтал узреть его воочию?

Чтобы осуществить мой смелый план, пришлось хорошенько раскинуть мозгами.

Я хотел уснуть лет на двести – триста, а проснувшись, обнаружить себя в чудесном мире будущего.

Скупив все юмористические газеты, какие смог раздобыть – не побрезговав даже иллюстрированными, – добавив к ним пирог со свининой и несколько дюжин пончиков, я поднялся в свой номер. Усевшись на кровати, я ел и читал газеты одну за другой. Почувствовав, что впадаю в странный и пугающий транс, я поместил прямо перед глазами передовицу еженедельной лондонской «Таймс».

Понимаю, это выглядит чистым самоубийством, но я рискнул.

Постепенно чувства оставляли меня. В комнате напротив пел мужчина. Голос, поначалу громкий, становился все глуше и глуше. Я уснул глубоким, безмерным сном, и мир вокруг перестал существовать. Я смутно ощущал течение дней и лет, величественную поступь веков.

Проснулся я не то чтобы постепенно, а скорее внезапно, сел и осмотрелся.

Я лежал, вернее, сидел на широком диване в ог-ромной, плохо освещенной и запущенной комнате, которую благодаря стеклянным витринам и манекенам принял за музей.

Напротив меня расположился незнакомец. Гладко выбритый, не старый, но и не молодой. На нем была одежда вроде пепла от сожженного листа бумаги, сохранившего форму. В спокойном взгляде незнакомца не читалось ни удивления, ни интереса.

– Скорее, – не выдержал я, – скажите, где я? Кто вы? Какой сейчас год? Неужели трехтысячный?

Он раздраженно засопел:

– Что за нелепая и эмоциональная манера изъясняться!

– Так трехтысячный? – повторил я вопрос.

– Кажется, я понимаю, о чем вы, но не имею ни малейшего понятия. Уже лет сто никто не отсчитывает время, поэтому трудно сказать наверняка.

– Вы не ведете отсчет времени? – воскликнул я.

– Когда-то вели. Помню, еще лет сто – двести назад оставались чудаки, которые вели счет годам, но постепенно это занятие отмерло вместе с прочими ненужностями. К чему отсчитывать года, – впервые за время разговора незнакомец оживился, – если мы уничтожили смерть?

– Уничтожили смерть! – Я вскочил. – Боже милосердный!

– Что за странное выражение вы употребили? – осведомился он.

– Боже милосердный! – повторил я.

– Впервые слышу, впрочем, я отвлекся. После того как мы уничтожили смерть, пищу и перемещения в пространстве и практически устранили из жизни случайности…

– Постойте! – вскричал я, голова шла кругом. – Не частите, давайте по порядку.

– Хм! Долго же вы проспали. Валяйте, спрашивайте. Только не все сразу, и, пожалуйста, не реагируйте так эмоционально.

Разве не странно, что первым вопросом, сорвавшимся с моих губ, был:

– Из чего сделана ваша одежда?

– Из асбеста. Такая одежда переживет века. У каждого из нас по одному костюму, а если кому пристанет охота его поменять, новых скопились миллиарды.

– Спасибо, – поблагодарил я. – А теперь скажите, где я нахожусь.

– В музее. Фигуры в витринах – экспонаты вроде вас. Однако если вы хотите по-настоящему понять наш мир, спускайтесь с постамента, выйдем на Бродвей, посидим на скамейке.

Пока мы шли по сумрачному пыльному зданию, я с любопытством рассматривал людей в витринах.

– Смотрите-ка! – воскликнул я, углядев в одной из витрин фигуру в синей форме с портупеей и жезлом. – Это же полицейский.

– Так и есть, – отозвался мой новый знакомец, – а что они делали? Меня всегда занимал этот вопрос. Для чего их использовали?

– Для чего? – Я растерялся. – Ну как же! Их ставили на перекрестках.

– Оттуда удобней стрелять в толпу? Простите мое невежество. Я плохо разбираюсь в древнем социальном устройстве. Когда я получал образование, меня прооперировали по социальной истории, но материал оставлял желать лучшего.

Нечего и говорить, что я его не понял, но времени на расспросы не было – мы вышли на улицу, и от изумления я утратил дар речи.

Передо мною лежал Бродвей. Я не верил глазам. Перемены ужасали. Из бурлящего жизнью перекрестка он превратился в молчаливую, заросшую мхом пустыню. Ветер и дождь превратили громадные здания в руины, стены покрывали лишайники и плесень. Ни звука, ни движения, ни проводов над головой, ни единого автомобиля – лишь молчаливо бредущие по своим делам человеческие фигуры в асбестовых одеяниях, лица, лишенные растительности, глаза глубоких старцев.

О Небо, неужто это и есть век Процветания, который я так жаждал узреть? Я считал само собой разумеющимся – уж не знаю почему, – что человечество движется вперед. Зрелище гибели цивилизации вогнало меня в ступор.

Там и тут стояли скамейки, мы сели.

– Не правда ли, по сравнению с вашим временем улучшения налицо? – гордо спросил мой новый знакомец.

– Но куда делись трамваи и автомобили? – изумленно выдохнул я.

– Этих ужасных машин давно нет. Какой шум они производили! – Он вздрогнул – асбестовое одеяние зашуршало.

– Но как вы перемещаетесь?

– А мы никуда не перемещаемся. Зачем? Везде и всюду одно и то же. – Он взглянул на меня с бесконечной тоской во взоре.

В голове теснились тысячи вопросов. Я начал с простейшего.

– А как вы добираетесь до работы?

– Работы?! – воскликнул он. – У нас нет работы! Всю работу переделали несколько веков назад.

У меня отвалилась челюсть. Я снова перевел взгляд на серую пустошь, по которой бродили асбестовые фигуры, и попытался собраться с мыслями. Мне требовалось время, чтобы вместить в себя это новое будущее.

– Давайте по порядку, – начал я. – В мире произошли глобальные изменения. Надеюсь, вы не откажетесь объяснить? Вы уничтожили работу?

– Работа себя изжила. Машины уничтожили труд. Кажется, машины существовали даже в ваше время? Вы освоили пар, электричество, хотя вряд ли подошли к использованию радиальной энергии.

Я кивнул.

– Машины не принесли вам счастья. Чем совершеннее они становились, тем напряженнее приходилось работать. Чем больше вы получали, тем большего вам хотелось. Ритм жизни убыстрялся. Вас зажали шестеренки ваших собственных изобретений, и вы не видели просвета.

– Вы-то почем знаете? – не выдержал я.

– Видите ли, – отвечал человек из асбеста, – операция с этой частью моего образования прошла успешно. Вижу, вы не понимаете, не важно, потом объясню. Так или иначе, но примерно через два века после вашей эпохи наступила Эра великого завоевания природы. Люди и машины окончательно одержали над ней верх.

– Вы победили природу? – перебил я. Старая надежда запульсировала в жилах.

– Победили, – подтвердил мой новый знакомец, – окончательно и бесповоротно! Свели на нет! Перемены происходили постепенно, все быстрее и быстрее, и за сотню лет все было кончено. Стоило человечеству обратить свою энергию на снижение потребностей, вместо того чтобы потакать своим все возрастающим желаниям, и с остальным оно справилось без труда. Сначала появилась химическая пища. Ей-богу, оказалось, что нет ничего проще! В ваше время миллионы людей с утра до ночи гнули спины, копаясь в грязи. Я видел экспонаты – их называли фермерами. После изобретения химической пищи мы в течение года заполнили универмаги едой, которой хватит на сотни лет вперед. Сельское хозяйство отмерло за ненадобностью. Еда и все, что с ней связано – приготовление пищи, работа по дому, – все ушло. В наши дни достаточно раз в год проглотить таблетку, только и всего. Пищеварительная система в том виде, в каком вы ее знаете, была неловким и убогим приспособлением, в процессе эволюции непомерно раздувшимся, словно волынка!

– Вы хотите сказать, что у вас – и у всех этих людей – нет желудка, нет внутренних органов?

– Как не быть, но мы используем их иначе. Мой желудок по большей части заполнен знаниями, впрочем, я снова забегаю вперед. Все началось с изобретения химической пищи, избавившей нас от трети трудозатрат, затем пришел черед одежды из асбеста. О, это было великое изобретение! За год человечество изготовило столько одежды, что ее хватит на века! Впрочем, всего этого не случилось бы, если бы не восстание женщин и падение моды.

– Вы хотите сказать, что мода, это безумное расточительство… – Я собрался было поразглагольствовать на любимую тему о тщете украшательств, но тут мой взгляд случайно упал на сумрачные фигуры в асбестовых одеждах, и я прикусил язык.

– С модой было покончено навсегда, – подтвердил человек из асбеста. – Затем мы уничтожили, ну или почти уничтожили климат. Задумывались ли вы, сколько усилий тратили в старину на борьбу с тем, что вы называли погодой? Теплая одежда, дома, укрытия – это же бездна труда! Как вы мучились: ветры и ураганы, громадные влажные массы, перемещающиеся по воздуху, – как вы их называли? Облака? Соленые океаны, раздираемые штормами, снег, засыпающий все вокруг, град, дождь. Кошмар!

– Иногда, – промямлил я, – это было так красиво. Как же вам удалось изменить климат?

– Мы истребили погоду! – воскликнул асбестовый человек. – Нет ничего проще: обратить силы природы друг против друга, изменить состав морской воды – поверхность моря станет студенистой. Я не специалист, по этому предмету меня не оперировали. В результате небо, как видите, стало серым, а море приобрело цвет резины. С уничтожением погоды отпала потребность в топливе, укрытиях, но главное, уйме бессмысленной работы!

Он замолчал. До меня стало доходить, куда эволюционировало человечество.

– Выходит, победа над природой означала полное истребление труда? – спросил я.

– Именно так, – отвечал он.

– И вы не испытываете недостатка в пище?

– Ее более чем достаточно.

– В домах и одежде?

– Можете пользоваться всем, что перед вами. – Асбестовый человек провел рукой по воздуху. – Разумеется, со временем дома ветшают, но этот процесс длится столетиями. Так что никому нет дела.

Внезапно – возможно, впервые в жизни – я осознал, чем был в наш век труд и до какой степени он определял наши жизненные устои.

Я поднял глаза. На крыше заросших мхом зданий торчали обрывки телефонных проводов.

– А что стало со всем этим? С телеграфом, телефоном, остальными коммуникациями?

– Телефоном? Я знаю только, что его отменили несколько столетий назад. А для чего он служил?

– Как для чего?! – воскликнул я с воодушевлением. – С его помощью люди могли общаться на любом расстоянии, в любое время!

– Любой мог позвонить вам, когда захочет? – В голосе человека из асбеста послышался неподдельный ужас. – Отвратительно! В какое страшное время вы жили! Нет-нет, телефон, транспорт и связь – все было обрублено и упразднено. Всякая нужда в них отпала. Вам следует понять, что люди становились все более рациональными. Взять, к примеру, железные дороги. Что в них было хорошего? Поезда перевозили людей из одного города в другой. Но кому нужны чужаки? Когда работа кончилась, торговля рухнула, пища себя изжила, а погоду уничтожили, передвижения обессмыслились. Вот их и запретили. К тому же, – его голос дрогнул, – это так опасно!

– Как? У вас сохранились опасности?

– Ну разумеется! Всегда есть опасность сломаться!

– Сломаться?

– Вероятно, это то, что вы именуете смертью. Вот уже несколько столетий никто не умирает. Причины болезней и смерти – бактерии. Мы вытравили их все одну за другой. Наверняка даже в ваше время была обнаружена парочка самых крупных?

Я кивнул.

– Дифтерия, тиф и, если не ошибаюсь, кое-что посерьезней, вроде скарлатины и оспы, которые вы называли фильтрующимися вирусами, а еще бактерии, о которых вы не подозревали. Мы уничтожили все. Вы и не подозревали, что старость – всего лишь бактерия! Одна из простейших, но настолько распространенная, что определить ее природу никому не пришло в голову!

– Не хотите ли вы сказать, – не выдержал я, не сводя изумленного взгляда с собеседника, – что живете вечно?

– Могу я попросить вас впредь избегать излишней эмоциональности в разговоре? По вашему тону можно подумать, будто есть вещи и впрямь что-то значащие. Да, – продолжил он как ни в чем не бывало, – мы живем вечно, впрочем, и мы иногда ломаемся. Падения, удары, переломы. Видите ли, мы стали очень хрупкими – полагаю, это остаточные проявления гена старости. Приходится беречься. Впрочем, наша цивилизация устроена таким образом, что возможность несчастных случаев практически исключена. У нас нет ни трамваев, ни самолетов, ничего такого. Страшно подумать, какой непредсказуемой и опасной была жизнь в старину!

– Еще бы! – воскликнул я, внезапно испытав прилив гордости. – Но для мужественного человека…

– Да-да, я понял, – нетерпеливо перебил меня асбестовый человек, – только не начинайте! Вы ведете себя крайне нерационально.

Некоторое время мы молчали. Я смотрел на обветшалые здания, однообразно серое небо, пугающе тихие улицы. Вот они, плоды победы над природой, над голодом и холодом, расстояниями и смертью, трудом и борьбой, вот оно, тысячелетие счастья. И все же что-то здесь было не так. После недолгого раздумья я задал собеседнику несколько коротких вопросов, уже не удивляясь ответам.

– У вас нет войн?

– Последние закончились столетия назад. Теперь все разногласия на международном уровне решаются с помощью рулетки, а международные связи упразднены. В них нет нужды. Иностранцы всем отвратительны.

– А газеты?

– Газеты! От них-то что за прок? Впрочем, если понадобятся, хватит и старых запасов. Когда исчезли войны, катастрофы, работа и смерть, исчезли и газеты. О чем им было писать? Вот вы, я вижу, сторонник социальных преобразований, – заметил асбестовый человек, – но даже вы не в состоянии понять новую жизнь! Осознать, что на человека больше не давит бремя! Вот скажите, чем в ваше время занимался ребенок первые пятнадцать лет жизни?

– Учился, я полагаю.

– А хотите знать, каким способом получаем образование мы? У нас это вопрос хирургический. Удивительно, как до этого не додумались раньше! С помощью долгой и мучительной ментальной операции вы физически изменяли мозг, трансформировали, сгибали и перекручивали его! Однако дальше вы идти не рискнули. А мы изобрели хирургическое образование – простую операцию, в процессе которой ваш череп вскрывают и прививают кусочек специально подготовленного мозга. Поначалу использовали мозг умерших. Жуть! – Асбестовый человек содрогнулся. – Но вскоре нашли состав с похожими свойствами. Теперь образование – минутное дело. Вы получаете то, что захотите: поэзию, иностранные языки, историю. Этот шрам, – мой собеседник откинул волосы над ухом, – моя сферическая тригонометрия. Больновато, не спорю, но есть и совершенно безболезненные процедуры: английская поэзия или история, к примеру. Когда я думаю о варварском способе получения образования через уши, я вздрагиваю! Позднее мы обнаружили, что для некоторых знаний не обязательно использовать голову. Мы сгружаем философию, метафизику и прочее в том же духе в пищеварительную систему, где им и место.

После паузы асбестовый человек продолжил:

– Но и это еще не все! Чем был занят ваш мозг после завершения образования?

– В основном работой, но, честно сказать, большую часть времени и сил мы посвящали противоположному полу, поискам любви, женщины, с которой собирались разделить жизнь.

– Ах да, – довольно протянул мой собеседник, – мне приходилось слышать о ваших взаимоотношениях с женщинами, но, признаться, я никогда их не понимал. Вы искали какую-то особенную женщину?

– Да.

– И она становилась вашей… женой?

– Верно.

– И вы работали на нее? – изумленно спросил асбестовый человек.

– Да.

– А она не работала?

– Ну разумеется!

– И половина вашего имущества принадлежала ей?

– Именно так.

– А еще она жила в вашем доме и пользовалась вашими вещами?

– А как же иначе!

– Какой ужас! До меня только сейчас дошло, в каком жутком времени вы жили!

Его била легкая дрожь, в глазах застыл испуг.

Внезапно я понял, что все фигуры на улице выглядят одинаково.

– А женщин вы тоже уничтожили?

– Нет, нет, что вы, – отвечал мой собеседник, – у нас есть женщины, но, как бы вам объяснить, наши отношения изменились. Началось с великого женского бунта, с их желания быть равными. Разве вы этого не застали?

– В мое время они всего лишь боролись за право голоса и равенство полов.

– Ну вот! Ваши женщины были чудовищами, не так ли? В перьях и мехах из дохлых животных, размалеванные с ног до головы! А еще они смеялись, скалили свои дурацкие зубы и в любой момент могли вовлечь вас в один из этих ужасных интимных контактов! Фу!

Он вздрогнул.

– Неужели ты думаешь, Асбест, – сказал я (просто не знал, как еще к нему обратиться), – что этих желеобразных чучел в пепельных одеждах, достигших равноправия с мужчинами, этих страшилищ, что бродят вокруг, можно хотя бы на миг сравнить с угнетаемыми и несвободными женщинами века двадцатого, с этими ангелоподобными созданиями в пышных юбках?

Мне пришла в голову новая мысль.

– А дети, у вас есть дети?

– Что вы! Я уже лет сто про них не слышал. О эти искаженные ревом физиономии! А еще они с каждым годом вырастали все больше, словно плесень…

Я встал.

– Вот что, Асбест, эта ваша цивилизация, это тысячелетие процветания – гнусное мертворожденное место. Вместе с трудом и обязанностями вы изгнали из жизни всю красоту, всю сладость. Вместо извечной борьбы – тихое загнивание, вместо опасностей и смерти – однообразие покоя и ужас бесконечного угасания. Верни меня назад! – завопил я, раскинув руки в давящем сером воздухе. – Верни меня в старую жизнь, полную тревог, печалей, труда и несчастий! Я научился ее ценить, понял ее прелесть! Хочу непокоя! – выкрикнул я.

– Да на здоровье, только дай покой остальным! – раздался рассерженный голос.

И тут я проснулся.

Я снова сидел в своем номере, за окном шумел недобрый старый мир, в ушах стояли возмущенные вопли соседа напротив.

– Хватит причитать, пустобрех! – орал сосед. – Сколько можно витать в облаках, спустись на землю!

И я спустился.