Развей тоску и не стенай!

Весна вернется в милый край.

И зазвучит тоске в укор,

Волынок сладкий перебор.

Легко и привольно разливались простые слова на свежем утреннем воздухе.

То пела Ханна с Холмов, ловившая раков в речушке, что вилась через долину Глен.

Вокруг расстилался типичный пейзаж Северной Шотландии. Непроходимые леса тянулись на сотни ярдов во всех направлениях, крутые холмы вздымали вершины на семьдесят пять футов вверх. Речушка впадала в живописное шотландское озеро у подножия холмов, а в просвете между холмами виднелось море. Вдоль речушки, в которой плескалась Ханна, дорога сбегала с холмов, чтобы вскоре подняться на береговые утесы.

Не много на Северо-Шотландском нагорье мест краше, чем Глен Учертанарогах. И поистине нет мест более славных своей историей.

Именно там Красавчик принц Чарли отсиживался после поражения в битве при Куллодене. Там возвышается громадный валун, под которым отлеживался Брюс, выиграв битву при Баннокберне. Вокруг него разбросаны камни поменьше, укрывавшие ковенантеров во времена гонений, которым те подвергались при Стюартах.

Через Глен шел Монтроз на славном пути к Килликранки, а ниже в долине валун до сих пор отмечает место, где Уильям Уоллес остановился сменить исподнее, спасаясь от гнева Роб Роя.

Подобные мрачные воспоминания придают этому месту особый ореол.

Поистине большинство важнейших событий шотландской истории совершалось в долине Глен, а озерцо, лежащее на ее дне, стало сценой самой вдохновенной морской битвы в истории Грампианских гор.

Однако ничто в то мирное апрельское утро не напоминало о кровавых страницах местной истории. Склоны холмов заплели утесник, бузина, баклажаны и шотландские башмачки, в ветвях гомонили дрозды, коноплянки, сороки, галки и прочие певчие птицы Северо-Шотландского нагорья.

Итак, стояло славное шотландское утро. Тихо моросил дождь, увлажняя насквозь пропитанный водой ласковый мох. Серые клочья тумана сновали туда-сюда, освежая напоенный живящей влагой слегка сыроватый и чуть промозглый воздух.

Воспоминания о таких утренних часах неизменно вышибают слезу из очей истинного шотландца, влачащего дни на чужбине. Знай, читатель, ничто так не трогает гордое шотландское сердце, как простая дождинка или звук выжимаемой половой тряпки.

Прекрасная Ханна с Холмов пела свою древнюю песнь. Юный свежий голосок спорил с шелестеньем дождя. Казалось, даже птицы замедляют полет, чтобы насладиться ее пением, а выслушав безыскусные гэльские слова, с глухим стуком шлепаются в траву.

Сама шотландская дева являла собой восхитительную картину.

Воды горной речушки с плеском омывали ее голые лодыжки. Раки резвились у ног Ханны, ласково льнули к пяткам, не желая покидать речные воды, чтобы успокоиться в подоле ее голубого фартука.

Сцена, способная вдохновить Берн-Джонса, Альма-Тадему и заядлого любителя раков.

Неудержимый поток золотистых волос скреплял кусок проволоки для чистки дымоходов.

– Не продашь ли раков?

Ханна подняла глаза. Перед ней, в нескольких ярдах выше по реке, стоял юноша.

Дева не могла оторвать глаз от прекрасного видения, словно перед ней было существо высшего порядка.

В руке юноша держал острый прутик и корзину. На нем был типичный костюм английского джентльмена, собравшегося поудить лосося: особые сапоги высотой до бедра, узкая куртка для рыбной ловли, перетянутый поясом заядлого рыбака, и шапочка для рыбоужения.

В корзине, впрочем, не болталось ни одной завалящей рыбешки.

Юноша приблизился к деве с Холмов.

Одного взгляда хватило Ханне, чтобы признать в нем Иена Маквинуса, нового владетеля здешних земель.

И в тот же миг она отдала ему свое сердце.

– Извольте вам, – сказала Ханна, протягивая юноше лучших раков.

Сложив раков в корзину, юноша выудил из жилетного кармана монетку в шесть пенни.

– Не возражаешь, если я заплачу? – спросил он.

Ханна взяла монету и повертела в руке. Кровь бросилась в лицо гордой дочери Холмов.

– Рыбу за деньги не продаю, – промолвила она.

Речь гордой рыбачки тронула юношу до глубины души. Он протянул ей полкроны, выпрыгнул на берег и, посвистывая, удалился, а Ханна осталась стоять в воде, словно зачарованная. Сердитый голос, звавший ее по имени, вывел деву из задумчивости.

– Ханна, Ханна, совсем ты, девица, ополоумела, вольно ж тебе заглядываться на Маквинуса!

В тот же миг Ханна поняла, что натворила.

Она говорила с Маквинусом, первая из Макшамусов за пятьдесят лет! Более двух столетий между горными кланами Маквинусов и Макшамусов пылала вражда из тех, что разрывала на части шотландский народ.

Религиозная непримиримость лишь подстегивала ненависть между кланами.

Это случилось шесть поколений назад, на пиру. В те времена неукротимый нрав горцев находил выход в буйных застольных оргиях, а теологические споры грозились перейти в потасовку. Непреклонный кальвинист Шамус Макшамус, выпив лишнего, заявил, что только вера обрекает на вечные муки. Его оппонент Вимпер Маквинус стоял на своем: залог вечных мук – упорный труд. Перебравший спиртного Макшамус запустил в Маквинуса через стол овсяную лепешку, поразив врага насмерть.

Макшамуса судили. И хотя за его защиту взялся один их самых бойких адвокатов в Учертанарогах, убийцу оправдали. В ночь после суда Вангус Маквинус, сын убитого, затаился в низине, где дорога через Глен взмывает на утесы, и застрелил Макшамуса из волынки, породив вражду, с неутолимой яростью бушевавшую сто пятьдесят лет.

С каждым поколением различия между кланами проявлялись все острее. Макшамусы и Маквинусы носили тартаны с разными узорами, ходили в разные церкви, употребляли виски разных сортов и придерживались противоположных доктрин относительно вечных мук.

Прекращению вражды никак не способствовало то обстоятельство, что со временем Маквинусы разбогатели, а Макшамусы впали в бедность.

За время жизни одного поколения кого-то из Макшамусов или Маквинусов непременно убивали, и всегда там, где дорога через Глен взмывала к утесам.

Когда спустя два поколения на Маквинусов свалилось богатство – на их землях нашли уголь, – они, желая выказать презрение к Макшамусам, иммигрировали в Америку. В свою очередь, Макшамусы, демонстрируя презрение к Маквинусам, остались жить в Глене, но память о вражде продолжала гореть негасимым пламенем.

И вот потомок Маквинусов вернулся на землю предков и выкупил поместье Лох-Учертанарогах рядом с долиной Глен. Иен Маквинус знать не знал ни о какой вражде. Для него, взращенного вдали от отчего дома, шотландские обычаи были пустым звуком, а тартан – куском разноцветной материи. Килт он надевал только на Хеллоуин, а от дождя кутался в плащ. В юном Иене Маквинусе не осталось ничего шотландского. Вдобавок ко всему он привез из Америки молодую жену – жеманную напудренную блондиночку, чьи изящные округлости вызывали в памяти мясохладобойни Среднего Запада.

Иен Маквинус был ее рабом. Именно для нее купил он раков у Ханны с Холмов. Ради нее приглядывался к прекрасной деве, так как жена задумала привезти в Чикаго горничную-шотландку.

Тем временем Ханна, поглощенная чувствами, брела за отцом Ойстером Макойстером в хижину Макшамусов.

Даже в преклонных годах Ойстер Макойстер Макшамус являл собой превосходный образчик шотландской породы. Девяноста семи лет от роду, он, казалось, сумел обмануть время, тогда как иные его соплеменники демонстрировали явные признаки вырождения.

Ойстер Макойстер Макшамус держался ровно, как палка, а высокий рост и национальный шотландский костюм лишь подчеркивали статность горца. Костюм состоял из иссиня-черной бархатной куртки, свисавшей с плеч до середины спины, далее следовал короткий килт из тартана фирменной расцветки Макшамусов, доходивший до середины бедер. Здесь костюм на время прерывался, возобновляясь в виде гольфов, приспущенных до середины икр, и завершаясь ботинками с особенными пряжками. На голове Макшамуса красовался шотландский берет, заломленный как раз посередине между ухом и макушкой. Из него до середины торчало перо птицы-носорога, трепетавшее на ветру.

Под мышкой Ойстер Макойстер Макшамус нес пару волынок, которые издавали при ходьбе глубокий заунывный стон, вгонявший несчастных, вынужденных ему внимать, в меланхолию и беспробудное отчаяние.

В дверях хижины горец обернулся и сурово вопросил дочь:

– О чем поведал Маквинус у реки?

– Не о многом, – отвечала Ханна и добавила, ибо для нее правда была превыше отцовского гнева: – За рыбу дал мне шестипенсовик он.

– Серебро! – взревел горец. – Маквинусово серебро!

Ханна протянула отцу монету. Ойстер Макойстер швырнул ненавистное серебро на землю, подобрал и с силой запустил в стену хижины, снова подобрал и яростно сунул в карман килта.

Отец и дочь вошли в хижину.

Никогда еще Ханне не доводилось видеть, чтобы отцовское чело хмурилось так сурово.

Казалось, притих весь дом.

В молчании вкушали Макойстеры скудную трапезу: кашу из овса и шотландский виски. После ужина мать взялась за спицы. Движимая материнской любовью, усердно трудилась она над вязаньем. Старший сын Джейми учился в Эдинбурге на священника, и матушка – ибо кто мог знать, какие испытания готовит ему судьба? – задумала подарить сыну на окончание университета вязаные штаны. Ей хотелось сделать Джейми сюрприз, и штаны вполне годились на эту роль.

Ойстер Макшамус углубился в Ветхий Завет, а Ханна таращилась в торфяной очаг, мечтая о юном красавце помещике.

Лишь однажды горец нарушил молчание.

– Маквинус вернулся, – промолвил он, посмотрев на кремневый мушкет, висевший на стене.

Всю ночь Ханне снились древняя семейная вражда, долина Глен и река, любовь, раки и владелец Лох-Учертанарогах.

Шли дни.

И каждый день прекрасная шотландская дева виделась с новым помещиком, а ее отец о том не ведал.

По утрам юный Маквинус ловил рыбу. Иногда на нем был костюм для рыбной ловли, иногда короткие штаны в черно-белую клетку и рубашка в черно-белые ромбы.

Ради него прекрасная шотландская дева вплетала в косы шотландский чертополох и прикалывала к груди побеги лопуха.

Иногда он заговаривал с ней. О, как ценила Ханна каждое слово!

Однажды, завидев вдали ее отца, он спросил, что это за дряхлая сардина в дамских подштанниках, и де-ва радостно отвечала, что это ее отец. Ей, дочери рыбака, польстило, что отца перепутали с сардиной.

В другой раз юный Маквинус поинтересовался, умеет ли она управляться по дому. Сердце Ханны возликовало. Она стала задумываться о штанах для своего избранника – вроде тех, что довязывала мать для брата Джейми.

Каждый вечер после захода солнца Ханна, таясь от родных, высматривала в окне юного Маквинуса, мчащегося на автомобиле через долину Глен к морю.

Шесть поколений ни один Маквинус не решался миновать проклятое место, но Иен об этом и не подозревал.

Иногда автомобиль Маквинуса попадался на глаза Ойстеру Макойстеру, и тогда горец, стоя на обочине, осыпал голову врага гэльскими проклятиями.

Однажды, когда отца не было дома, Иен остановился и предложил стоявшей у дороги Ханне прокатиться. С замирающим сердцем слушала дева рассказ об устройстве автомобиля. Если бы отец узнал, что она сидела рядом с Маквинусом, то убил бы дочку на месте.

Трагедия ее любви стремительно приближалась к финалу.

Каждый день встречала она юного помещика у реки.

Каждый день отдавала ему лучших раков.

Каждый день вплетала в косы свежий чертополох.

И каждую ночь втайне от матери провязывала в штанах еще один ряд.

А юный помещик, вернувшись домой, заметил напудренной блондиночке, что рыбачка не так глупа, как выглядит.

И вот настал вечер, когда судьба Ханны была решена.

– Ханна, – промолвил Маквинус, стоя рядом с девой в реке, – я хочу увезти тебя в Америку.

Дева без чувств упала в его объятия.

Иен прислонил ее к дереву и отправился домой.

Когда через час Ханна вошла в родную хижину, отец стоял у очага, не сводя глаз с огня и крепко сжимая в руке мушкет. Вражда наложила отпечаток на суровый лик горца, с губ слетали проклятия. Эллен, его жена, цеплялась за мужнину руку, пытаясь урезонить Макшамуса, но все было тщетно.

– Будь проклят он! – бормотал Ойстер Макшамус. – Пристрелю негодяя, только завижу автомобиль – это рычащее исчадие ада!

Тогда только поняла Ханна, что Ойстер Макшамус видел ее с Иеном у реки. Опрометью выскочив из хижины, дева бросилась к усадьбе, чтобы предупредить избранника. О, только бы уберечь возлюбленного от отцовского гнева! Сгущалась ночь. Набрякшие облака грозили прорваться ливнем. Однако Ханна упрямо неслась вперед. Загрохотал гром, взревел взбесившийся речной поток. И вот горная гроза обрушила на землю свою ярость. Небеса стали ареной, где силы природы сошлись в смертельном поединке. Но им было не остановить гордую шотландскую деву. Снова и снова молния била прямо в Ханну, но дева не останавливалась. Спотыкалась о камни, проваливалась в ямки, налетала на плетеные изгороди, врезалась в каменные стены, однако ни разу не замедлила бега. Все быстрее и быстрее бежала Ханна, а гроза не утихала. Сверкали молнии, грохотал гром, все вокруг полыхало. Валились деревья, изгороди отрывались от земли, птицы падали замертво, сраженные молнией. Собаки, овцы и коровы кружились вокруг Ханны, оторванные от земли силой ветра.

Добежав до усадьбы, Ханна остановилась на пороге. Гроза умерила свою ярость, ливень стих, и на краткий миг вокруг развиднелось. Из окон особняка лился свет. Ханна смутилась. Дурные предчувствия охватили деву. Она вроде бы различила женский смех. Подойдя к окну, Ханна заглянула внутрь. Ноги словно вросли в землю.

Иен лежал на диване. Халат оттенял красоту бледного лица. Свернувшаяся рядом напудренная блондинка кормила его шоколадными конфетами. Ханну как громом поразило – выходит, Иен посмеялся над ее любовью! Он покупал ее раков, чтобы обманом завоевать сердце девы и, натешившись, отшвырнуть его прочь!

Ханна отпрянула от окна, рванула с шеи чертополох. Взгляд девы упал на автомобиль под навесом.

– Исчадие ада! – пробормотала она. В глазах девы зажглась бесшабашная ярость предков.

Рывком откинув брезент, Ханна вскричала:

– Недолго искать тебе мишень, Ойстер Макшамус!

Мгновение спустя автомобиль грохотал по горной тропе. Вцепившись в руль, обезумевшая дева неслась вниз, не разбирая дороги. Гроза вернулась, но теперь громовые раскаты сливались с ревом двигателя. Мощная передняя фара выхватила из темноты деревья и реку, ослепила Ойстера, торчавшего под скалой с мушкетом в руке. Ослепляющий призрак зажег древнюю кровь в жилах горца.

Все случилось одновременно: вспышка молнии, грохот мушкета, раскаты грома – и машина увлекла обреченную деву вниз со скалы.

Ее нашли утром. Без движения, почти погребенная под песком, лежала она на боку, под безоблачным шотландским небом. Лежала тихо и покорно. Казалось, морские птицы замедляют полет, чтобы взглянуть на нее с высоты.

Местные собрались в кружок и грустно качали головами. Они не пытались ее собрать. Да и что толку? Бензобак был искорежен до неузнаваемости, шланг лопнул, передача рассыпалась, а от руля остались одни обломки. Никогда уже не лететь ей вниз по горной дороге.

Спустя некоторое время горцы, превозмогая скорбь, отправились искать Ханну. Она лежала, до половины засыпанная песком и водорослями, а прекрасные волосы пропитались бензином.

Затем селяне отыскали Ойстера Макшамуса. Он лежал, до половины зарывшись в траву и насквозь пропитавшись виски. Нашли и Эллен. Она лежала у двери хижины, до половины погребенная штанами Джейми.

Но жизнь не покинула Макшамусов. Им терли руки, массировали ноги, прикладывали к животам горячие кирпичи, вливали в горло горячее виски. Последнее возымело действие.

В подобных случаях виски всегда помогает.

Все Макшамусы выжили, однако вражда умерла навеки. Отважная Ханна положила ей конец.